Литературный Клуб Привет, Гость!   ЛикБез, или просто полезные советы - навигация, персоналии, грамотность   Метасообщество Библиотека // Объявления  
Логин:   Пароль:   
— Входить автоматически; — Отключить проверку по IP; — Спрятаться
Человек не должен печалиться, если он не имеет высокого поста, он должен лишь печалиться о том, что он не укрепился в морали. Человек не должен печалиться, что он неизвестен людям. Как только он начнёт стремиться к укреплению в морали, люди узнают о нём.
Конфуций
Зьміцер Александровіч   / Радужные облики, нерадужные блики
Mi Buenos Aires querido
В начале восьмидесятых, которые теперь, по прошествии времени, кажутся бесшабашными и сумасбродными, я оказался вновь в далекой Аргентине. Это были гастроли нашего Большого балета в театре Колон, и я, молодой бойкий переводчик, благодаря дружбе с аргентинским импресарио, уже в третий раз попал в выездную обойму.

В первую же поездку, еще два года назад, мне довелось познакомился в театре с гардеробщиком. В перерывах между рутинной работой на сцене и за кулисами, интервью, пресс-конференциями, когда невозможно было удрать из театра (что, ко всему, очень не поощрялось начальством), я слонялся по закоулкам этой многоэтажной громадины – культурного эпицентра Буэнос-Айреса.

У выхода всегда сидел гардеробщик – не знаю, зачем. В Аргентине стояла почти тридцатиградусная зима. Днем столица плавилась, красное потное солнце роняло раскаленные капли на мостовые, плотный воздух истерически дрожал над асфальтом. Вечером же прохладный бриз выдувал из домов и офисов разморенных портеньос(1) в бары и рестораны. Элита устремлялась в театры. Да, пару десятков кейсов и даже один зонтик сдавались в гардероб. Их вежливо принимал пожилой, в очках с роговой оправой, с неровной сединой и кривыми подагрическими пальцами, хромой грузный человек. Одет он был не как истый портеньо в январскую духоту – блекло-желтую рубаху, небрежно заправленную в черные брюки, – а с неким изыском, где-то неожиданным для его возраста. Модная в те времена сорочка с голубыми «огурцами» и удлиненным воротником, на шее легкий ситцевый платок в черно-белый горошек, джинсы. И было в его лице нечто неуловимо славянское.

И однажды он окликнул меня по-русски, мы познакомились. Пабло неохотно рассказывал о себе, но было понятно, что это эмигрант ох-хо-хо какой давней волны. По-русски он говорил медленно, подбирая слова, иногда вставлял мутантов с испанскими корнями и русскими окончаниями. С аргентинской легкостью мы на третьей минуте перешли на «ты». Портеньос считают, что если младший упорно «выкает», то хочет подчеркнуть разницу в возрасте. А старыми себя считать здесь любят немногие.

Несколько раз я задерживался поболтать, он рассказывал о театре, давал практические советы, куда сходить в городе, когда удастся оторваться от труппы и особенно от наших «серых лошадок» в штатском. Когда никто не слышал, я рассказывал ему о нашем застойном житье-бытье. Он опускал глаза и замирал. И никогда не задавал вопросов.

Во второй приезд я привез Пабло в подарок бутылку водки. Он был счастлив до слез, вслух читал этикетку и поглаживал на ней гостиницу «Москва». А в выходной свозил меня в Ла-Боку – старый портовый район с мощеными улочками и легендарными тангериями.

Заведение едва открылось после сьесты, мы пили пиво и смотрели на парочку не проснувшихся еще танцоров, чье ленивое неаккуратное танго больше напоминало репетицию. Именно тогда я впервые услышал вживую песню Карлоса Гарделя и щемящие, цепляющие стоны неразделенной любви бандонеонов:

Mi Buenos Aires querido
cuando yo te vuelva a ver,
no habrá más penas ni olvido. …(2)

И по выходе, торопясь успеть на корпоративный банкет в гостинице и сказать невинное «здрастье» нашим людям в штатском, я уже напевал по дороге запомнившееся с первого раза:

El farolito de la calle en que nací
fue centinela de mis promesas de amor,
bajo su quieta lucecita yo la vi
a mi pebeta luminosa como un sol (3).

И вот, в третий раз я ступил, а вернее, вывалился без сил из самолета после 22-часового перелета, на благословенную землю пампасов, гаучо и танго. Едва устроившись в гостинице, направляюсь в театр Колон по уже хорошо знакомой и почти родной авениде 16 Июля и напеваю Mi Buenos Aires querido… А мимо чадят такси и автобусы, полные хронопов, фамов и надеек (4).

Пабло, оказывается, уже не работает, его отправили на пенсию. А я пластинки ему привез.… Но на третий день гастролей он явился, прихрамывая сильнее прежнего, нашел меня в гримерной примы, где я переводил ее очередные жалобы на «невыносимость» бытия в номере люкс пятизвездочного отеля, чьи окна, к несчастью, выходили в скучный парк, а не на веселый фонтан в бассейне, и т.п. Опытный седовласый импресарио терпеливо кивал, пытаясь шутить. Я выкручивался с переводом, старательно копируя интонации патрона. Пабло учтиво потоптался и, когда мы остались одни, наконец, спросил, куда бы я хотел съездить в выходной.

А я приехал в этот раз не то чтобы с вдребезги разбитым сердцем, но с осколком мерзкого свинца, уж точно. Накануне по-дурацки, почти по-латиноамерикански закончился мой «кровавый» роман. Человек, к которому я был неравнодушен и с которым строил планы на близкое и далекое будущее, перед самым отъездом объявил о своей предстоящей свадьбе. Особенно меня раздражало и задевало, что «девочка была не просто из хорошей семьи», но дочкой известного кинорежиссера, и мой друг приносил наши отношения в жертву меркантильным интересам. Его волновало положение в обществе, социальный статус, что скажут родственники и коллеги… Он боялся не вписаться, выпасть из привычного круга. Мажор! Я сознавал пошлый мелодраматизм ситуации и бесился от бессилия что-либо изменить. При этом он предлагал иногда тайком встречаться, но не сейчас, мол, пусть утихнут слухи и улягутся подозрения, пусть этот душный мирок примет его в новом качестве, пусть пыль осядет… Тьфу. Впервые в жизни я хлопнул дверью.

Эту свою неудачную историю любви я вылил фонтаном на Пабло, как больной, ищущий спасения от гипертонического криза в кровопускании. Он был замечательным слушателем – молчаливым, понимающим, не перебивающим неуместными вопросами и не дающим глупых советов. Лишь изредка кивал он в знак сопереживания или отводил задумчивые глаза, окунаясь в свой загадочный личный опыт. Пабло стал для меня тем воображаемым мудрым отцом, которому я посмел открыться, как никогда не позволял себе быть откровенным с отцом родным.

Чтобы отрешиться от этой истории, как от дурного сна, еще в самолете я погрузился в томик Кортасара, и теперь шальная мысль вербализовалась сама собой.

- Пабло, вот ты наверняка читал «Выигрыши» у Кортасара…
- Что-то таких не припомню.
- Ну, это в нашем переводе. Постой…, кажется, Los Premios в оригинале.
- А-а-а, Los Premios, ну конечно, – он похлопал меня по плечу.
- Так вот, во время событий, если помнишь, корабль долго стоит на Ла-Плате, неподалеку от берега, огни Буэнос-Айреса видны. Ты не представляешь, где то место?
- Знаю. Ты хотел бы туда съездить? Перфектно, поедем.

В выходной мы встретились в центре. Своей машины у Пабло не было. На субте(5) мы доехали до конечной станции. Оказалось, что не только из экономии. Пробки в Буэносе уже тогда напоминали нынешние московские, причем каждая четвертая машина была черно-желтой бричкой марки Falcon. В пригороде Пабло взял такси, и мы потянулись через заторы в пампу.

Мелькали высокие заборы кантрис – утопающих в свежеполитой субтропической зелени скоплений загородных домов городского среднего класса. Иногда в расщелинах этих изумрудных холмов вспыхивали зеркальные осколки Ла-Платы – мутной пресной реки, наплевавшей на законы физической географии и разлившейся в бескрайний эстуарий. К сожалению, даже в жару в районе мегаполиса никто не купался, потому что Ла-Плата давно превратилась в сточную канаву Аргентины, куда полноводные Парана и Уругвай несли химикаты с полей и промышленные отходы. Большинство портеньос отдыхало в курортном Мар-дель-Плата на океаническом берегу или в уругвайском Пунта-Аренас. Народец со счетами в банке предпочитал отлетать на бразильские копакабаны, Карибы или на историческую родину – в Европу. Страна эмигрантов, где даже родившиеся здесь, под Южным Крестом, поколения чувствовали временность своего положения и мечтали оказаться в Севилье или Неаполе, да хоть в горной деревеньке с маслинами, лишь бы под лапой Большой Медведицы. В разговорах часто так и сквозила временность их присутствия здесь. Будто когда-нибудь они вернутся на родину. Так, за рассказом Пабло, мы и добрались до местечка на пустынном крутом берегу, пока он не сказал таксисту, многозначительно глядя на меня: «Здесь!»

Парило. Подернутое белесой дымкой солнце ошметками сусального золота рассыпалось по воде. Вдали скользила длинная трудолюбивая баржа, а вокруг нее мелькали белыми парусами стайки яхт. Пабло снял шейный платок и стал тяжело спускаться по ступенькам пологого склона, поросшего кустарником с маслянистыми листьями. Мы вышли к маленькому ресторанчику с выносными стульями под пестрым тентом. Нестерпимо захотелось пива. Хозяин за стойкой дружески, как с неслучайным клиентом, поздоровался с Пабло.

- А откуда ты знаешь это место, Пабло?
- Не могу похвастать, что был на короткой ноге с Кортасаром, но все же крутились мы по молодости с Хулио в одном мирке.
- Так ты был знаком с самим Кортасаром?!
- Да, представь, мой юный друг, именно в этом ресторане мы сидели в компании за одним столом.
- И это он сказал тебе, что «Малькольм» стоял здесь? – как наивен я был.
- Хулио очень не любил разговоров о том, что правда в его текстах, а что вымысел. Да и был ли «Малькольм»? – он хитровато улыбнулся.

Худощавый черноглазый юноша-гарсон плавно поставил на стол пару холодных бокалов. Клетчатая рубашка, точеный сицилийский профиль, обгрызенные ногти – вылитый Фелипе из «Выигрышей». Я было начинал чувствовать себя Раулем, провожая его смелым взглядом, но Пабло, усмехнувшись, отвлек меня и повел рассказом далеко, очень далеко, так что я даже не взглянул на Фелипе, когда тот подносил жареный арахис.

- Эх, сейчас бы волжскую тараньку!.. – протянул Пабло с мечтательным видом, но быстро переменил тему. – Видишь ли, земляк, я часто здесь бываю. Памятное это место для меня, – начал он и достал сигару, хотя раньше я не видел его курящим. Предчувствие значительности дальнейшего повествования меня не обмануло.

- Здесь я познакомился с женщиной.
- С твоей первой женщиной?
- Увы, с последней.
- Она была, конечно, необыкновенно хороша?
- Не то слово.
- Блондинка с голубыми глазами, пышным бюстом и жеманной улыбкой, как любят истые портеньос? – попробовал я съехидничать.
- Она была польской еврейкой. Блестящие, черные, как силезский уголь, волосы, зеленые в коричневую крапину, подернутые дымкой, как беловежские леса, глаза, ресницы в полщеки.... Это провокация, а не глаза! Вот бывает взгляд, который останавливает прохожих, когда люди неосознанно поворачиваются вслед, когда даже старых знакомых в дрожь бросает при случайной встрече. Когда добровольно тонешь в болоте, забыв о механизме самосохранения… Матовое, с голубыми прожилками на висках, лицо, маленький, почти прямой нос и чувственно-нежные розовые губы. У нее была привычка упрямо закусить верхнюю губу…. А тело – пантеры. Стремительная и гибкая, как горная река в Карпатах. Полтеатра сбегалось смотреть, когда она делала батманы…
- Так она была балериной?
- Не просто балериной. А примадонной театра Колон! В приснопамятные сороковые... – затуманенные глаза Пабло, казалось, уплыли за горизонт. Но неожиданно он повернулся ко мне. – Паула Котловска, может, слышал или читал?

Я не настолько хорошо знал историю балета, тем более аргентинского, и помотал головой. Больше я не перебивал.

Родители Паулы эмигрировали в Аргентину во время Первой мировой. Это была состоятельная еврейская семья, отец был профессором медицины Виленского университета. В Буэнос-Айресе он имел огромную практику, потом, овдовев, уехал с новой женой в Мендосу. Сначала Паула училась в балетной школе в Буэнос-Айресе, у русских педагогов. Потом стажировалась во Франции, Германии и Америке. По возвращении стала солисткой Колона.

Публика валом валила на Паулу Котловску. После эфемерных фифочек с рюшами, лица и позы которых выражали лишь одно чувство – страх не сорвать фуэте – на сцене вдруг появился необузданный вихрь! Струящееся тело анаконды, высокие цепкие прыжки расчетливой кошки, экспрессивная грация и чувственность каждого жеста магнитом влекли поклонников.

- Ты видел, как в нашем театре после спектакля публика топчется в очереди у кабинки на центральном входе, где прима дает автографы? А после выступлений Паулы очередь тянулась метров на сто по улице Пеллегрини, а цветы ей помогали выносить в лимузин четверо человек! – Глаза Пабло горели, как у балетного фаната, кричащего «браво» во время поклонов. После ностальгической паузы он продолжил:

- Так вот, как-то на одном богемном пикнике за городом, на этом обрывистом берегу мы и познакомились с Паулой. Шел 1944-й… Этого ресторана тогда здесь еще не было, до обрыва стелился сочный лужок. Я уже работал в театре, гримером, мы подружились с Паулой, и я был поверенным во многих ее делах, особенно сердечных…

В то время у Паулы был любовник. Звали его Гюнтер, и он являлся не самым высоким чином в германском торгпредстве. Всю войну немцы делали огромные закупки зерна, мяса и масла в нейтральной Аргентине. Вообще, немцы были в чести. Правительство Перона наживалось на этих поставках, как еврейские менялы при дворах итальянских вельмож. А еще и пол-Англии кормили. Денег в стране тогда было, как песка в мутной Ла-Плате. По уровню жизни Аргентина вышла на третье место в мире. Но в сорок четвертом янки с англичанами додавили-таки хитрого лиса Перона, и он разорвал все отношения с Германией и даже формально объявил ей войну.
Когда я впервые увидел рядом с Паулой Гюнтера, аж в глазах потемнело. Он был в элегантном плотно облегающем фигуру мышином мундире вермахта. Фуражка с высокой тульей, обильная металлическая бижутерия. В глаза била кокарда со свастикой и «крылышками», на груди несколько крестов. Бесшумные хромовые сапоги всегда блестели и отливали педантизмом. Казалось, что нацистская униформа, безупречная по стилю, была создана не для устрашения, а для разного рода шоу, спектаклей, кинофильмов, водевилей, карнавалов и кабаре, – не для войны, а для праздника и сексуальных игрищ. Она слишком красива и театральна, она почти непристойна и порнографична.
Но внешность его была не такой плакатно-арийской, как обычно представляют немцев. Темные волосы, римский нос, впалые щеки, карий глаз – поскольку он был один, то казался огромным, – и черная повязка на другом. Узкие, всегда бледные кисти с полированными ногтями на длинных пальцах, аскетичная худощавость тела, выше среднего рост. Лишь тонкие губы и жесткий подбородок с треугольной ямкой выдавали в нем тевтона. А на самом деле родом Гюнтер был с юга, из Баварии.

Так вот, вместо того, чтобы вернуться по приказу в рейх, он остался в Буэнос-Айресе. В тридцатые Гюнтер воевал в Испании, на стороне Франко, служил военным летчиком. Там выучил испанский. Потом побывал на восточном фронте, был тяжело ранен, лишился глаза. С тех пор носил черную повязку поперек лица и кличку в богемной среде Черный Глаз. Вся его семья погибла в Гамбурге во время английских бомбардировок. Так что возвращаться ему особо и некуда было, тем более что к нацистам он изначально относился более чем прохладно.

Второй раз я увидел Гюнтера на Рождество сорок пятого, они с Паулой выходили из кино, я не решился подойти. Он был в штатском и с бородой, еле узнал его. Поскольку нацистская агентура продолжала действовать в стране, Гюнтер скрывался. Как я потом узнал, жил немец в маленькой квартирке на окраине, адрес которой знала только Паула.

А зимой сорок пятого у Паулы появился новый интимный друг. Звали его… Владимир. Типичный тверской мужик, широкая кость, светло-русые волосы и голубые глаза. Тогда ему было что-то слегка за тридцать, как и Гюнтеру. У Владимира судьба тоже сложилась не просто – время было такое.

Он происходил из семьи старых большевиков. Окончил артиллерийское училище, с отличием. В тридцать седьмом был направлен в Испанию военным советником. Но вскоре отца посадили по проклятой пятьдесят восьмой. Мать умерла. Владимира отозвали из Испании, заслали в отдаленный сибирский гарнизон. Жена декабристкой быть не захотела, ехать за ним отказалась и осталась в Москве. В тридцать девятом пошел добровольцем на финскую. Подорвался на мине. После госпиталя старые друзья отца помогли устроиться в дипакадемию.

И вот, после академии, в сорок третьем, его направляют помощником военного атташе во вновь открывшееся посольство в Уругвае. Конечно, сыграло роль знание испанского. Служба в посольстве Владимира тяготила. Там царила затхлая атмосфера безделья, чинопочитания и стукачества, каждый шаг был подотчетен. Его окружали сплошные липиды(6) – так тебе понятнее? – Пабло изобразил улыбку и подмигнул, продолжив после паузы.

Но в Монтевидео он пробыл не больше года. В сорок четвертом дошли вести о смерти отца и о гибели на фронте любимого брата. Владимир был сломлен. В один хмурый день над Ла-Платой он купил билет на белый пароход и оказался в Буэнос-Айресе. С Аргентиной у СССР тогда еще не было дипотношений. Вскоре Владимир получил вид на жительство и устроился поначалу рабочим сцены в нашем театре, где мы и познакомились.

Фелипе с неловким грохотом поставил на стол очередную пару кварт(7) пива и бросил на меня осмелевший взгляд. В черных глазах я увидел проказливых чертиков, и в другой обстановке, пожалуй, решился бы на флирт.

- Ты не проголодался, мой юный друг? – спросил Пабло и вдруг спохватился. – А ты настоящую парную говядину из пампы и не едал ведь! – Он повернулся к Фелипе и перешел на уличный язык портеньос. – ¿Què tenìs hoy, che, a la parilla? ¿Bife de lomo, de chorizo? Traì dos, por favor. Este ruso nunca probò carne verdadera(8).

Пабло подмигнул обрадованному вниманием гарсону и, казалось, едва не хлопнул его по заднице, задавая темп.

- Так, а что Паула? Она познакомила Владимира с Гюнтером? – не терпелось мне продолжения.
- Какое-то время она встречалась с ними по очереди. О роли в ее жизни друг друга они тогда не знали. Гюнтера она обожала, проводила с ним выходные за городом или в его квартирке. А Владимир оставался для будней. Русский мужик в своей необузданной, неприкаянной силе будил ее воображение. Она любила властвовать и приручать, но только не слабых.

В первую же ночь с Владимиром она привязала его к кровати. Сладкая пытка заключалась в том, что ему, возбужденному до каления, доступ к телу был заказан. Она танцевала вокруг, колко дотрагиваясь пальцами до обнаженных частей его тела, потом наклонялась и приказывала ласкать языком грудь, затем небольно стегала плетью и требовала покусывать соски. «Сильнее! Еще сильнее!» Наконец, она села верхом, туго перетянула ему шею крепдешиновым шарфом, и впервые поцеловала, на бешеном скаку. Это был жесткий, болезненный поцелуй, кровь сочилась из его губы. Звериный, судорожный рык пумы с ее всепроникающими когтями…. А потом была милость госпожи: она яростно зализывала раны жертвы.

– И все это она тебе рассказывала?!

Пабло задумчиво потупил взгляд.

– У нее просто не было больше друзей. И подруг никогда не было.
– Да уж, наслышан о женской дружбе. У Гиляровского, кажется, в «Москве и москвичах» есть замечательный пассаж. Владелец магазина шляпок рассказывает, что не было случая, чтобы дамы заходили покупать шляпку без подруги и чтобы не спрашивали ее совета. И не было случая, чтобы подруга давала верный совет.

Пабло улыбнулся и вопросительно посмотрел на меня, стоит ли, мол, продолжать. Я встрепенулся и всем своим видом выказал неподдельный интерес.

– Итак, ей скучен был традиционный секс. Появлялись все новые СМ-аксессуары, она неистощимо придумывала новые игры. Гюнтер воспринимал это с восторгом, подыгрывал ей с удовольствием. Владимир же – сперва настороженно, с неохотою, стыдом и рефлексиями. Однако эта женщина обладала столь магической притягательностью и так умела повести за собой, едва ли не на поводке, что даже веревки сами вились по ее игривому приказанию. – Пабло сделал паузу, не спеша прикурил сигару.

- Так-так, я уже догадываюсь. После двух виртуозных pas de deux последовал блестящий pas de trois. Ну же, Пабло, не томи. Я прав? – Прочие догадки я отложил в дальний, потайной уголок моего разыгравшегося воображения.

Хозяин взгромоздил на край стола большую парилью – раскаленную жаровню. На ней шипела пара огромных лаптей мяса, толщиной с два пальца. Фелипе поставил перед каждым тарелку, покрытую листом салата, с дольками помидор и горсткой оливок по краешку, – такой вот типичный псевдогарнир, не мешающий чувствовать вкус лучшего в мире парного мяса. Лопатками мы сами должны были переворачивать свои bife, а затем готовые, по нашему вкусу – кто-то любит с кровью, кто-то, как я, хорошо прожаренный – класть на тарелку. К мясу подавалась ложка. Да, да, обыкновенная ложка! Потому что с ее помощью нежнейшие, прямо таки тающие ломтики говядины легко и податливо отходили от пугающего своим размером бифштекса.

- Ну так как они познакомились?

С чувством дожевав мясо и отхлебнув пива, Пабло наконец взял новую сигару.

- А проще не бывает. Паула заехала в estudio на Кальяо, где тогда обитал Владимир, и пригласила его на новоселье в свой новый дом в Мар-дель-Плата. Тогда было модно среди состоятельных портеньос иметь второй дом в курортном городке. Когда сели в кремовый опель Паулы, Владимир спросил:

- А много гостей будет? И как ты меня представишь?

Она загадочно улыбнулась и завела машину.

- Ты будешь самим собой. И таким, каким ты мне нравишься, – властно сказала она, лайковой перчаткой чиркнула о его подбородок, наклонилась и провела языком по уголку его губ. – Еще будет один человек, которого я люблю, и которого предстоит полюбить тебе.

Владимир уже знал, как не выносит его королева, когда ей не вовремя задают вопросы. А она недавно научилась водить и вся сосредоточилась на езде, поигрывая клаксоном и распугивая зазевавшихся пешеходов.

К вечеру подкатили к розовому двухэтажному особняку, утопавшему в буйстве магнолий и тамарисков. В окнах первого этажа мерцал свет. Уже в палисаднике была слышна песня на немецком, доносившаяся из глубины дома. На визг тормозов – а Паула не умела иначе – навстречу вышел высокий сухопарый молодой человек в черном атласном халате и домашних туфлях. Когда свет фонаря упал на его бледное лицо, Владимир узнал немца и отшатнулся.

- Гюнтер, – протянул на удивление теплую руку одноглазый немец.

Так они познакомились. Это было в апреле сорок пятого. В Берлине догорали последние бои, а по окну особняка скользили последние лучи устало догорающего южного солнца…

- Много слышал о вас, Владимир. Хоть и сам я в гостях, но чувствуйте себя как дома, – забавный немецкий акцент и его смущенная улыбка если сразу не сняли, то смягчили напряжение.

Владимир сдержанно поздоровался и отошел к патефону с замершей пластинкой. Паула была непроницаема. Лишь стремительная загадочная улыбка, временами набегавшая на ее зеленые плутовские глаза и быстро прятавшаяся в гуще ресниц, располагала к зыбкому равновесию светских развлечений. Она одарила Гюнтера торопливым поцелуем в щеку и отошла к зеркалу. Ей очень шли крепдешиновое платье цвета пыльной травы с подбитыми плечиками и ожерелье черного жемчуга. Потом она поднялась наверх.

Гюнтер принес бутылку красного и поставил на столик три бокала. Двое мужчин, едва скрывая любопытство, ревниво разглядывали друг друга. Владимир вертел в руках шеллаковую пластинку с желтой сердцевиной, пытаясь прочесть немецкие надписи.

- Вы знаете Цару Леандер? – осторожно спросил Гюнтер. – Вы знаете немецкий?
- Нет, к сожалению, хотя в школе учил когда-то. – Владимир поставил пластинку, опустил иглу и повернулся. – Не возражаете?

Сквозь шипенье послышалось Irgendwo, Irgendwann Fängt Ein Kleines Märchen An…(9) Мелодия была томной, сентиментальной, голос настолько низкий, что далеко не с первых слов было понятно, что поет женщина. Гюнтер тихо подпевал, в паузах поднося к губам бокал.
- Очень похоже по стилю на Марлен Дитрих, – заметил Владимир.
- Да, соглашусь, что-то есть. Во всяком случае, после бегства Марлен из рейха Цара прочно заняла ее место. Песни Цары немецкие солдаты поют в окопах. Пели…

Владимир вспомнил, что перед ним как бы враг и, по крайней мере, соперник. Он поежился и отошел к камину, проклиная легкомысленность Паулы, которая оставила его наедине с немцем, и вообще, зачем она сюда его привезла. Но Гюнтер и не думал менять светский тон и продолжал:

- Она, кстати, шведка. Вы никогда не видели ее фильмов? – Владимир пожал плечами. – Почти двухметрового роста! Воистину культовая певица третьего рейха, любимица фюрера, будь он проклят. Ей бы не в водевилях сниматься, а у Лени Рифеншталь! – у Гюнтера сквозила ирония, не понятная тогда его русскому визави.
- Это она на обложке? – безразлично спросил Владимир, беря в руки конверт.
- Да, я бы не назвал ее красавицей. Но эта певица переживет себя, вот увидите.
- Она мне уже нравится.

В этот момент на лестнице раздался цокающий звук шпилек Паулы. Она спускалась, закутанная в шиншилловое манто. На ней была черная блестящая юбка и нацистская фуражка. Угольно-черная помада на губах. Черный хлыст в руке. Она подошла к камину и, повернувшись к Гюнтеру, произнесла тем жестким, не терпящим возражений тоном, который предвосхищал обычно ее эротические фантазии и был прелюдией к любовным играм:

- Нальют мне вина в этом доме?

Гюнтер наполнил бокал и сделал шаг в ее сторону с протянутой рукой. Но Паула, закусив верхнюю губку, подняла хлыст к его подбородку.

- Не так я тебя учила, швабский ублюдок!

Немец поспешно поставил бокал на столик, сбросил халат и туфли, оставшись на белом мраморном полу босиком и в одних трусах. Затем установил полный бокал на волосатое предплечье и медленно приблизился. Так же, не сводя глаз с бокала, он опустился на колени перед госпожой и смиренно склонил голову.

Паула резким движением взяла бокал – рукой, придерживавшей манто. Мех соскользнул на пол, и она осталась обнаженной до пояса. Маленькую белую грудь очерчивали черные подтяжки, раздваиваясь в области сосков и туго их обхватывая. Шею плотно облегал кожаный ошейник с металлическими шипами.

Госпожа отпила несколько глотков, взмахнула хлыстом и потребовала музыку. Остолбеневший от увиденного и завороженный, Владимир бросился заводить патефон. Irgendwo, Irgendwann…

Паула подошла к нему, одарила долгим пристальным взглядом, взяла его лапищу в свои ручки и больно укусила запястье. Затем, обернувшись к Гюнтеру, почти выкрикнула:

- Смотри, собака, как я буду танцевать с победителем!

Это был медленный фокстрот, холодный и яростный одновременно. Вдруг неожиданное па: когда, кружа в танце, они приблизились к стоящему на коленях немцу, Паула несильно ударила хлыстом по его спине. Гюнтер молча поднялся, подошел и положил руки на плечи обоих. Танец в обнимку продолжался, тройной фокстрот. Тонкие французские духи госпожи перемешались со свежим запахом новизны – одеколон таинственного раба начинал волновать вконец потерявшегося Владимира.

Потом был ужин на террасе, наполненной душным ароматом магнолий. Прислуживал Гюнтер – в немецком кителе на голое тело… На столе стояла парилья, почти такая же, как перед нами...

Пабло кивнул на остывшую жаровню и крикнул позабытому было Фелипе, чтоб тот нес дежентив и счет, а также вызвал такси. Потом он повернулся к столу, а меня вдруг потянуло на размышления.

- Нацистская униформа, которая подчеркивает, даже выпячивает мужественность, как это ни странно, заставляет усомниться в мужских достоинствах ее обладателя, тебе так не кажется, Пабло? Есть в этом нечто карикатурное, надувное. А мы на это покупаемся, как бандерлоги перед немигающим взором Каа, когда, раскрыв рот, впитываем незнакомую, чужую, враждебную эстетику, развивая ассоциации, рожденные ею: музыка фрицев, садизм, холодная жестокая эротика, изощренная и извращенная чувственность, соблазнение и очарование трагической предрешенностью, поэтика распада и разложения, смерти, наконец.… Ты видел «Ночного портье» Лилианы Кавани? А "Гибель Богов" Висконти?
- Фильмы? Я давно в кино не был.
- Но то, что ты рассказываешь, так похоже на фильм! И все пронизано той же эстетикой Берлинского декаданса начала тридцатых, с Марлен Дитрих на пьедестале... Впрочем, дальше-то что было? – я одернул себя за несвоевременные комментарии.

Подъехал традиционный Falcon. Пабло опрокинул рюмку ликера и тепло попрощался с хозяином. В такси он был не слишком разговорчив и задумчиво смотрел в открытое окно, пока машина петляла среди холмов и пока не скрылась из вида Ла-Плата. То ли я перебил его ностальгическое настроение рассказчика, то ли он глубоко окунулся в свои воспоминания, то ли мешало присутствие таксиста, но вывести его на продолжение потрясшего меня рассказа никак не получалось. Пабло небрежно-вежливо болтал о гаучо, пампе, винах, аргентинском мясе и матэ. Надежда блеснула, когда такси остановилось у его дома, и он пригласил к себе на парагвайский чай – матэ.

В сумраке тесноватой гостиной, заставленной обшарпанной антикварной мебелью в колониальном стиле, я разглядывал переплеты книг и многочисленные безделушки, пока Пабло возился на кухне. Наконец, он вошел с резным подносом, на котором стояли два пузатых сосуда с зауженным горлышком из высушенной и выдолбленной тыквы – калабасы, а из них торчали слегка изогнутые серебряные трубочки – бомбильи. Матэ показался сначала непонятно-горьким, и я попросил сахару, но Пабло с видимым удовольствием потягивал горячий напиток и попутно учил меня правильно его пить. Так не терпелось узнать финал истории, однако хозяин, казалось, всемерно его оттягивал, если вообще не жалел о том, что поведал мне ее.

Я стал усиленно нахваливать экзотический напиток и, пытаясь вернуть разговор в более интересное для меня русло, хитро спросил:

- Пабло, а матэ ведь не вчера придумали. В сороковые его уже пили?
- Ну, парагвайские индейцы гуарани знавали эти целебные веточки с незапамятных времен.
- А ты в Парагвае был?

Он насупился и задумался, будто я снова задел в нем потайные струны, и, казалось, колебался, стоит ли рассказывать об этом. Закурив трубку, он вдруг резко спросил:

- Ты хочешь знать, чем закончились отношения троицы?
- Ну конечно…

– Они так и жили втроем, примерно полгода. Когда у Паулы бывали перерывы между спектаклями, они съезжались в Мар-дель-Плата и проводили счастливые дни и ночи в красно-черных тонах в розовом особняке. Но иногда, особенно когда она уезжала на гастроли, Гюнтер и Владимир встречались наедине. Сначала между ними возникла в некотором роде солидарность рабов при общем обожании своей госпожи. Это как у фанатов, которые восторженно обмениваются впечатлениями об общем кумире. Они охотно ей подчинялись, ублажали предмет своего поклонения, хотя тень ревности и набегала иногда на голубые глаза Владимира. Однако правила игры здесь устанавливал не он, и эти правила были приняты безоговорочно.

Постепенно он все больше чувствовал духовную близость с Гюнтером, его чувство локтя, и эта дружба не замедлила перерасти в физическую близость. «Я хочу почувствовать то, что она испытывает с тобой», – однажды коротко сказал Гюнтер, глядя в глаза, и приложил руку Владимира к своим губам.

Паула об этом знала и даже поощряла. Она любила наблюдать за их сексуальными играми и лишь требовала всякий раз большей откровенности и раскованности. Она показала им альтернативу семейной жизни, и теперь торжествовала, видя в учениках воплощение своих идей.

…Катастрофа случилась перед Рождеством. Она, как обычно, лихачила на своем «Опеле», мчалась из города в розовый домик… Не смогла затормозить вовремя перед набережной, и машина, протаранив парапет, упала в реку. У Паулы не могло быть паллиатива, поэтому - насмерть. Никто не удивился.

Пабло тяжело поднялся, достал из бара бутылку водки и стопки, налил.

- А что стало с русским и немцем?
- Гюнтер продал свое маленькое агентство недвижимости, и они с Владимиром перебрались в Парагвай. Обоим не хотелось оставаться в городе, который покинула их госпожа, их богиня. Им также не хотелось досужих разговоров за спиной, в которых столь поднаторели истые портеньос.

Тогда в Парагвае было много немецких беженцев, и они смешались с эмигрантской толпой, чтобы начать новую жизнь. Гюнтер купил мастерскую по ремонту велосипедов в местечке на краю Гран-Чако. Владимир охотно ему помогал, на жизнь хватало. По праздникам ездили в театр Асунсьона… Умер Гюнтер ровно десять лет назад – сердечный приступ, до ближайшей больницы было километров сто по плохой дороге.

- А Владимир?.. – вырвалось у меня, хотя уже подступило ощущение нелепости вопроса.

Пабло, сгорбившийся еще больше, тяжело встал и прошел в спальню. Оттуда он вскоре принес потрепанный конверт со старой пластинкой. Я тоже встал размять затекшие ноги и случайно заглянул в открытую дверь спальни. Там на стене висел фотопортрет человека в немецкой форме с черной повязкой на глазу. Пабло подошел к патефону, руки его дрожали, он с трудом доставал запиленную пластинку. И я уже наверняка знал, какая музыка сейчас прозвучит…

----------------------------------
(1) Жители Буэнос-Айреса по отношению к остальным аргентинцам.

(2) «Мой Буэнос-Айрес любимый,
когда я вновь тебя увижу,
не будет больше ни забот, ни печали…» (пер.с исп. автора)

(3) «Фонарь на улочке, где я родился,
гарантом был моих любовных клятв,
в его недвижном свете я увидел
мою малышку, и ослеп от солнца». (пер.с исп. автора)

(4) Персонажи рассказов Х. Кортасара.

(5) subte (исп., жарг.) – подземка (метро Б.-Айреса).

(6) Персонажи романа Х. Кортасара «Выигрыши».

(7) cuarta – мера объема жидкостей в Аргентине, равная 0, 594 л.

(8) «Что у вас сегодня, парень, из жареного? Бифштекс из вырезки, как всегда? Тащи два. Этот русский еще настоящего мяса в жизни не ел» (исп., аргентинский вариант).

(9) «Начинается маленькая сказка…» (нем.)
©  Зьміцер Александровіч
Объём: 0.826 а.л.    Опубликовано: 20 03 2008    Рейтинг: 10.19    Просмотров: 2512    Голосов: 5    Раздел: Повести
«Полковник Копейкин»   Цикл:
Радужные облики, нерадужные блики
«Лявониха Нагила»  
  Клубная оценка: Нет оценки
    Доминанта: Метасообщество Творчество (Произведения публикуются для детального разбора от читателей. Помните: здесь возможна жесткая критика.)
Добавить отзыв
grisha197420-03-2008 15:30 №1
grisha1974
Автор
Группа: Passive
Живописно и сочно рассказанная история. Прочитал с большим интересом. Некоторые места напоминали "Великого Гетсби" в обрамлении Кортасаровских пейзажей. Голос.
Dobry dziadźka Han20-03-2008 21:11 №2
Dobry dziadźka Han
Автор
Группа: Passive
и это про "это"
Niama škadavańniaŭ - niama litaści.
Apriori21-03-2008 16:50 №3
Apriori
Тигрь-Людовед
Группа: Passive
История в истории, красочно все описано, вкусно, мм...
приду перечитывать и отпишусь еще - не успеваю...
:): - смайл Шрёдингера
Кицунэ Ли21-03-2008 19:20 №4
Кицунэ Ли
Автор
Группа: Passive
завершенно
Любить людей трудно, а не любить - страшно (с) Flame.
blondy08-04-2008 22:48 №5
blondy
Уснувший
Группа: Passive
Понравилось
Прочитала с удовольствием и кинула ссылку друзьям.
Спасибо
респекты
Она носила в волосах стеклянных рыб и глиняных ежей
Зьміцер Александровіч09-04-2008 02:17 №6
Зьміцер Александровіч
Автор
Группа: Passive
blondy О, Елена, рад получить от вас отзыв.
Не спрашиваю, почему здесь нет ваших текстов;) Но кое-что я читал на других сайтах, хотя и не оставлял особых следов. Заходите еще, скоро планирую отредактировать и выложить вещь покрепче этой.
Non numeranda sed ponderanda argumenta
blondy09-04-2008 04:31 №7
blondy
Уснувший
Группа: Passive
Зьміцер Александровіч, спасибо, приятно, что мы заочно знакомы )
Зайду, конечно. Я сегодня почти все Ваши рассказы прочитала, и с удовольствием.
А "Пластилиновую Литву" и "Гардеробщика" - с особенным. И не только из-за эротики в них...
Кстати, я сегодня написала обзор о портале, упомянула Вас. И снова готовлюсь к обвинениям в дружбанстве и френдизме))))))
Она носила в волосах стеклянных рыб и глиняных ежей
J Sunrin08-05-2010 12:17 №8
J Sunrin
Автор
Группа: Passive
Я буду читать и постепенно высказываться.
"я, молодой бойкий переводчик, благодаря дружбе с аргентинским импресарио" - мне не понравилось оценочностью. Т.е. понятно, что пишет человек преклонного возраста, но как-то скептически относясь к себе молодому.

Не пожилой, всего лишь два года назад. Пытаюсь вспомнить, встречала ли подобное к себе отношение у людей - нет, не припоминаю.

"что, ко всему, очень не поощрялось начальством" - вкупе с "благодаря дружбе с аргентинским импресарио" - это конспективность. Спотыкаешься потому, что надо придумывать картинку.

Потное солнце и т.д. - я замираю и глаз затуманивается. Вкусно. Критичность отключается.

"Мелькали высокие заборы кантрис" - с этого места внимание рассеивается, я два раза возвращаюсь, чтобы перечитать, потом понимаю, что надо отметить это в комментарии. Возможно, это переутомление от количества испанских слов. Весь этот абзац тяжёл.

Дальше читается с увлечением вплоть до пассажа:
"когда, раскрыв рот, впитываем незнакомую, чужую, враждебную эстетику, развивая ассоциации, рожденные ею: музыка фрицев, садизм, холодная жестокая эротика, изощренная и извращенная чувственность, соблазнение и очарование трагической предрешенностью, поэтика распада и разложения, смерти, наконец.…"
Не знаю, в чём причина, но он меня тормознул.

Написано мастерски. Паузы, замирания, полёт, упоение рассказчика - всё это пьянит и будоражит. Замечательно выигрышна тема экзотического колорита - детали не описаны, но вписаны в контекст - от этого более живые и не утомляют простым перечислением, а влекут вплоть до самоидентификации, когда уже ощущаешь себя там - и атмосферу привычной.
http://sunrin.livejournal.com
Добавить отзыв
Логин:
Пароль:

Если Вы не зарегистрированы на сайте, Вы можете оставить анонимный отзыв. Для этого просто оставьте поля, расположенные выше, пустыми и введите число, расположенное ниже:
Код защиты от ботов:   

   
Сейчас на сайте:
   Авторизовано: 1
 • YakovBorodin
   Гостей: 104
Яндекс цитирования
Обратная связьСсылкиИдея, Сайт © 2004—2014 Алари • Страничка: 0.05 сек / 38 •