Справа сидели двое – мать и сын; мальчик держал старую лопату, завёрнутую в ослепительно белую кружевную салфетку – а может, в кусок тюлевой занавески.

Напротив, у прохода, примостился тощенький мужичок с красным, обветренным и невзрачным лицом, в мятых брючках и новой голубой куртке, которая сидела на нём, как старая. Массивное золотое кольцо на худом пальце его огрубевшей руки выглядело так нелепо, словно лишь на минутку присело туда отдохнуть и сейчас улетит.

Рядом с ним помещалась маленькая круглая женщина с аккуратно расчесанными на две стороны, мелко завитыми седыми волосами. Она всё время улыбалась и сильно походила на черноглазую жабу, но жабу тёплую и приятную.

А у окна сидела прозрачная старушка со следами краски на тщательно уложенных волосах, слабо повязанных жёлтой капроновой косынкой, и тихо вязала крючком что-то крохотное; из глубины её сумки тянулись две нитки – белая и синяя. Потом она задумалась, достала сверкающий золотом красный карандаш, что-то начертила на белом картонном квадратике и стала вязать дальше, прикладывая связанное к чертежу. Ногти её рук, по-молодому гладких, перламутрово блестели, но тускло-пёстрое платье в полосочку и палевый жакет с такой же тускло-пёстрой отделкой были очень стары и тонки, словно истлели. Старушка кончила вязать, сняла и спрятала в сумку очки без оправы с тонкими золотыми дужками, затем, глядясь в зеркальце, подвела губы бледно-розовой помадой и задремала, высоко держа голову и вытянув старчески-изуродованные ступни в детских носочках и стареньких белых босоножках.