Думаешь, кто притих, тот теперь почти незаметен,
Думаешь, на тебе не видно уже отметин?
Если искать того, кто будет за всё в ответе,
Может вполне оказаться, что это ты.

Сердце собьётся с ритма ещё за утренним чаем,
Не суетись – вот тебя уже подключают.
Каждый, кто думал, что он-то не обучаем,
Первым продавит снег и сомкнёт ряды.

Не суетись – просто молча делай свою работу.
Ты же не просто так, ты же для чего-то.
Если свой страх лечить неизменно рвотным,
Можно легко получить головную боль.

Страхи не лечат, а держат их в чёрном теле.
Кто каменел хоть однажды в своей постели,
Знает, что смерть ни с кем никого не делит,
Кто приглянулся, того заберёт с собой.

Можно искать спасенье в ночных молитвах
или пытать удачу в бессчётных битвах.
Просто представь, что тебя не отметят в титрах –
Будешь ли ты согласен на то, что есть?

Главное быть живым посреди живого.
Те, кто искал своё, не возьмут чужого.
В сердце, в горсти, во рту – донеси им Слово,
Если тебе доверят благую весть.

Капитанос гармонь растормаживал,

растревожив дремоту мехов,

слезотОчил хмельново и хаживал

по деревне напившись духов..

Комариново вечер покусывал

голыдьбу нежных девичьих ног -

плясовато гармонью похрустывал

капитанос покуда он мог

вертикально стоять на поверхности

кругловасто синельной Земли,

матерком оглашая окрестности,

и несдержанно девок хулить.

и испужно все крупно рогатые

удобряли новозом луга...

"Чтобще я "Шанель" пил проклятую! -

голосил капитан, - ни фига!"

Вложение: это такая игра.WMA (605 kb)

Вложение: карусель.WMA (362 kb)

Вложение: все каппучинно.WMA (657 kb)
упала седни с велисопеду...нога ноет, но ить все капучиннно)))))))

Вложение: еще.WMA (596 kb)
не знаю получилось ли добавить стих в звуке

Гала Рубинштейн "Забавные повадки людей"

...Да что ж это такое, Нелечка, вот скажи мне, ну что за напасть? О чем ни начнешь писать, все одно выходит о любви, хоть ты тресни. Стоит только начать, только первые буковки сложить в слове "вечность" - и лед вроде бы качественный, и сердце переполнено отрешенностью и морозной свежестью, ан нет, отвлечешься на одну малюсенькую минуточку, и буковки тут же расползаются. Как бы случайно, как бы рассеяно, как бы ничего такого не замышляя, а глядишь - никакой вечности, одна сплошная любовь. Бренная и суетная. Или вот, скажем, рвется сердце от одиночества, трепыхается в открытом космосе, набухает от ужаса, ну, думаешь, наконец-то. Экзистенция чистая, дистилированная, лунным светом промытая, висит себе, звезды отражает. А тронешь пальцем, да что пальцем - взглядом неосторожным тронешь, и нет в помине никакой чистой экзистенции, а вместо хрустального звона - мерзкое хихиканье купидончиков. Срам, да и только. Люди добрые, просто боязно умирать: ну как начнешь, а там и смерти никакой нет, и вместо долгожданного реквиема - Мендельсон с Шопеном, попеременно. Ни сна, ни отдыха, ни света, ни покоя, только эти вот бесконечные бабочки в животе трепещут или гусеницы копошатся, это уж от сезона зависит. В окно глянешь, а там весна; техническое пособие откроешь - а там стихи. Что делать? Куда податься? Не знаю...

…Я тебя очень прошу, не говори мне про любовь. Я слышать про твою любовь не могу. Пойми уже наконец, когда ты говоришь: «Я тебя люблю», так ты в эти слова один смысл вкладываешь, а я совсем другой смысл из них извлекаю. Как будто ты кладешь в шляпу апельсин, а я из нее достаю кролика. А ты меня потом спрашиваешь: ну как, вкусно? И я сразу в ужасе: мне что, его убить нужно? И съесть? А я его, наоборот, морковкой кормлю, и у него нос шевелится, и уши розовые просвечивают на солнце. А ты, ну так, между прочим, предлагаешь: давай я тебе его почищу. Я это себе представляю, и мне сразу дурно делается. Тошнит, голова кружится… Ну ладно, говорю, почисть… И ухожу из дома, чтобы этого не видеть. Возвращаюсь через час, а ты сидишь в кресле, весь пол в апельсиновых шкурках, а кролика нет нигде. Ты мне вкладываешь в рот дольку апельсина, и меня немедленно рвет от вкуса свежей крови.
Я думаю: убийца.
Ты думаешь: истеричка…

Я иногда очень хорошо понимаю Ван Гога. Бывают, знаете, в жизни такие ситуации, когда уши явно излишни. Вот сидит, например, в кресле бывший любимый и говорит человеческим голосом: "Знаешь дорогая, all you need is love. Тебе срочно надо влюбиться". Сначала он мне прицельно лупит из фаустпатрона и то, чем влюбляются, выжигает намертво, а потом начинает вести светскую беседу. О погоде и моей будущей личной жизни.

Так и мы с тобой. Для тебя любовь - полное растворение друг в друге, перемешивание идей, взглядов, привычек, чтобы уже не разобраться, где чье. А для меня - возможность спокойно жить, зная, что ты рядом. И не бояться, что ты либо начнешь лезть ко мне под кожу, либо удерешь куда-нибудь за тридевять земель, потому что промежуточные варианты тебе неведомы.
Поэтому имей ввиду: когда ты говоришь мне о любви, а я тебе отвечаю "я тоже", ни о каком "тоже" речь не идет. Мы говорим о совершенно разных вещах. И каким образом мы эти самые разные вещи умудряемся назвать одним словом - вот это действительно загадка. Вот этого я действительно не понимаю...

Я догадываюсь, что тебя мучает. Тебе кажется, что невозможно полное слияние, и понимание невозможно, и всегда в какой-то момент мы натыкаемся на глухую стену, а раз так, то зачем всё это? Конечно, невозможно, ну и что с того? Представь себе Нель, которая говорит: "Я поняла, что все тайны мироздания мне не открыть, поэтому я вообще не буду больше работать". Что бы ты ей сказала? Между нами стена, она всегда была и всегда будет, и чем ближе мы друг к другу подходим, тем больше она нам кажется — таковы законы перспективы. Но в ней есть дырочки, в этой стене, так что можно в такую дырочку посмотреть, а со временем и руку просунуть, и дотронуться, может быть. Но умирать, конечно, каждый из нас будет в одиночестве, тут я с тобой спорить не стану. И даже зуб удалять каждому из нас будут по отдельности. Ну и что? Даже сто лет одиночества не отменяют пяти минут, проведенных вместе.

страшно. и жаль - всех. и эту девочку.

Анна Яблонская

МНЕ СНИЛСЯ ДОМ

Мне снился дом, облитый сургучом,
Над домом ива низко наклонилась.
Я утром разговаривал с врачом.
Он спрашивал меня о том, что снилось.
Я рассказал.
Мне снился дым без дома и трубы.
Мне снился кот, чей хвост трубой был поднят.
Еще во мне приснились мне рабы –
По капле их выдавливал, но помню,
что не был понят
ни домом, ни рабами, ни врачом –
мне снилась материнская утроба.
Я из нее с трудом был извлечен
и почему-то сразу помещён
в прямоугольник гроба.
Я не захотел
Таких пространств, таких перемещений
Я был всего лишь атом в сгустке тел,
я – атомный – потребовал прощенья,
и был прощён.
И возвращен сюда –
В густую вязь вибрирующей яви,
где на дорожках Страшного Суда
под каблуком поскрипывает гравий…
И ждет письма хозяин сургуча
И снова ждет врача хозяйка дома
А ива, как ни странно, ждет луча,
покачивая веткой невесомо


НЕБУ

Птицы падают с колоколен
Кажется, я заболел, но болен
Не болезнью, скорей – здоровьем
Я пускал себе кровь, но кровью
Орошал лишь напрасно почву,
Кровью письма писал и почту
Отправлял в голубиных клювах
Птицы, здравствуйте, я люблю вас,
В этом долбанном мире странствий
Я, как муха, увяз в пространстве
Иллюстрированных иллюзий,
Люди, здравствуйте, я люблю вас,
И, уставший от иллюстраций,
Я окно прорубил в пространство
Свежих запахов, мечт и красок.
Я люблю тебя, Небо. Здравствуй.

http://world-play.ru/?page=catalog&cat=4037&id=4039

Интересная статья попалась мне...

В неслыханной простоте
Мария Степанова · 18/11/2010

Принято считать, что русская поэзия переживает сейчас небывалый, необыкновенный расцвет; не так давно кто-то уже сопоставлял ее с Серебряным веком, кто-то аж с Золотым. Я и сама говорила что-то в этом радужном роде, выражаясь, возможно, чуть аккуратней, но радуясь не меньше прочих. И было чему: середина девяностых годов действительно стала чем-то вроде поворота руля.

Все тогда изменилось, словно в старой коммунальной квартире обнаружилась новая, никем не замеченная комната, которую можно обживать и заполнять по своему вкусу. Возможность одновременного существования не трех, не пяти, а пятнадцати-двадцати больших авторских практик казалась невероятной удачей (особенно после стесненности начала девяностых годов, когда у всей поэзии сразу словно ломался голос или кончался воздух; не говорю здесь о нескольких значимых исключениях, которые для меня кажутся скорее подтверждением катастрофичности тогдашнего фона). Вскоре постоянные разговоры о цифрах (шесть у нас хороших поэтов или шестьсот, пятнадцать или двадцать пять) оказались приметой нового десятилетия; но задолго до этого привычной стала уверенность в наличии выбора, товарного ассортимента — есть и ситец, и парча, и то, и это, на любой вкус, цвет и нрав. Ощущение тепла и надежности, которое такая картина дает, вещь естественная и невинная, но возникает оно обычно по другим поводам. Скажем, при походе в районный супермаркет, рай наличия, где отсутствие на полке какой-нибудь гречки должно ощущаться покупателем как зияние, черная прореха в ткани мироздания. Строго говоря, назначение поэзии как раз в том и состоит, чтобы быть такой прорехой, черной дырой, ведущей Бог весть куда и с какими целями, усиливая неуют, и уж если предлагая утешение — то очень специального свойства. Но странно было бы и не порадоваться, не так ли? И вот русская поэзия не просто оказалась хорошей и разной, но и позволила себе это осознать. И тут же, неожиданно для себя самой, превратилась во что-то вроде ВДНХ — праздничную и пеструю панораму собственного изобилия.

Откуда тогда растущая неловкость, ощущение, что картина общего праздника сильно искажена, если не фиктивна? Социальные механизмы функционирования поэзии, как их принято описывать, объясняют и оправдывают существование литературных кланов и союзов, вражду партий, литературную борьбу со всеми ее потерями. Но не ту особенную воспаленность, которая отличает в последние годы любой разговор о стихах, выравнивая по одной гребенке СМИ и блоги. Ее и вправду объяснить нелегко — количество издательств, журналов, площадок для высказывания, поэтических серий огромно, места много всем, а разнообразие не должно бы располагать к горечи: какая вражда может быть у мясного ряда с зеленным, а у павильона «Космос» с «Коневодством»? Но ощущение какого-то неназванного, незамеченного искажения, обиды, несогласия с происходящим становится общим — и оказывается едва ли не той самой точкой консенсуса, о невозможности которой так долго говорили критики. Это чувство — «все не так, ребята» — объединяет эстетические платформы, которым в страшном сне не пришлось бы догадываться друг о друге, и делает союзниками авторов, у которых нет больше ничего общего.

Полный текст - см. по ссылке.

http://www.openspace.ru/literature/events/details/18757

http://www.liveinternet.ru/community/lj_zakirovz/

Потеряла муза стать и грацию,
Сгорблена и стрижена под ноль.
(Иногда так хочется нажраться,
Что не лезет в горло алкоголь).

Только смотрит на руки и сохнет,
Никуда не мчится на лихих.
(Иногда так хочется подохнуть,
Что уже не пишутся стихи).

Анастасия Ильяшенко
из недосказанного

мама, ей богу, ты права была /хотя и звучало нелестно/:
да, есть места, где нам абсолютно не место.

мы вместе шли в гору -
сначала была только злость,
мы, как собаки, которым кидают кость,
а они все равно вцепляются зубами в руки,
мама, мы яростны, но мы всегда говорим спасибо
за то, что живы /пусть даже за эти муки/

эта дорога трудна, и она не ведет домой.
я, как всегда, зла, он курит одну за одной.

где-то на середине пути, мама,
где начинается спуск, чтоб дойти до точки,
я вспоминаю самые любимые свои строчки,
впившиеся в мою память /их трудно понять превратно/
я твержу одну фразу: "пусть ее слезы текут обратно"
и становится легче. открывается второе дыхание.
мама, мне кажется, тот человек написал не стих,
а заклинание.

я принимаю с благодарностью этот жестокий урок:
мама, мы идем вместе, но он одинок.

мы знаем друг друга до крайностей /слишком много/
он меня терпит, я всё ворчу на бога.
и почему-то хочется все это чем-то измерить,
да хоть бы этой дорогой, ее длиною…
я, как всегда, задумчива, он курит одну за одною.

я стараюсь быть лучше,
/мама, ну, ты же знаешь, это мой пунктик/
и сама соглашаюсь, что если он – солнце.
то я всего лишь его спутник.

стремимся вперед от дряни и злого рока.
да, мама, мы все еще вместе. но я одинока.

и если считать по гамбургскому счету,
я выплакалась дождями, облачностью переменной.
но я никогда не хотела быть первой
такой ценой.
лучше бы тихой с ним, чем громкой одной.
старалась казаться сильной /но казаться не значит быть/
мам, иногда хочется выть,
но не по телефону же…

и я говорю "да, ладно!", взмахиваю рукой.
я, как всегда, упряма, он курит одну за одной.

и вот оно! дошли до предела, до прежней цели,
мама, ты можешь гордиться, мы уцелели.
мы прошли этот путь, прибыли ровно в срок -
но, мама, хоть мы и вместе, но каждый из нас одинок.

а теперь он мне снится порой, и в груди становится тесно…
да, есть такие сердца, где нам абсолютно не место.

автор: Карелиан
Пара слов о красоте

С ним не надо ни дна, ни Парижа, ни Мулен Ружа; с ним – сиди и жди, когда будет тишь да гладь; он не мальчик, он биологическое оружие, с ним - не жить, а разве что медленно погибать. Ты-то думала – что мне сделается, я железная, но на каждый металл находится свой кузнец: все попытки твои – смешные и бесполезные, – убежать отсюда заканчиваются здесь.

Он и сам не знает, что носит в себе ненастье; он и сам не знает, что делать с тобой такой; он и сам не умеет пользоваться этой властью, хоть на время давать тебе отдых или покой. Ладно бы ушёл, завёл бы себе другую, уберёг, изолировал, выбил бы клином клин, - как он мягко стелет, как кладёт тебя, дорогую, обнажённой спиной на мерцающие угли.

Был бы донжуан, злой гений или убийца, - но он спокоен, его намерения чисты. Плачь ему в ключицы, не зная, как откупиться от его бессердечной, бессмысленной красоты. Ты всё смотришь и смотришь – то дерзко, то укоризненно, и во взгляде зреет медленная беда.

– Как ты, думаешь вообще о совместной жизни?
– Ну,
о совместной смерти – подумываю иногда.

братец мой Лис, этот город пуст,
пуст, как застывший терновый куст,
мне ли страшиться ослабших уз -
здравствуй же, дом родной.
встречи-разлуки, базар-вокзал,
милая, не отводи глаза,
все, что я мог бы тебе сказать,
будет всегда со мной.

знать, что пройдет, но любить. пройдет -
дождь, воскресенье, туман, восход,
письма, детали и, в свой черед,
треснувший небосвод.
милая, не зажигай огня,
сумерки спрячут и сохранят.
мир изменяется без меня
всюду, где нет меня.

нет возвращений к родным местам,
нет возвращений, и даль чиста,
нет возвращений, и я устал,
выдохнул, перестал.
милая, не отводи глаза,
разве я повод твоим слезам?
все, что я мог бы тебе сказать,
я уже не сказал.

ххххххххххххххххх

забывается все телесное все живое
все что надвое разделено умножалось вдвое
лето сдает меня осени без конвоя
только память зрачка цепляется за июнь
где жизнь твоя как ранение ножевое
вспарывает мою

резано колото бережно безутешно
нежно ты помнишь как это было нежно
на том краю земли
где под времени прессом слиплись встречаразлука
если память руки забывает вторую руку
самый воздух вокруг болит

воздух в котором мы заведены кругами
по часовой
грабли свои пересчитывая ногами
черенки головой

будто бы ожидая что кто-то третий
скажет иди сюда здесь нора тепло
здесь я укрою тебя - и тебя - от смерти
здесь за пределом слов

а покуда стеклянный шар от стеклянной стенки
вновь оттолкнувшись катится в никуда
и кармин наших тел победили уже оттенки
холода: асбест иней туман слюда

и непонятно (разглядываю заусеницы
на пальцах забывших наощупь твое плечо)
почему в этот раз ножевым зацепило сердце
именно а не что-нибудь там еще

хххххххххххххххххххххх

он пишет. и кажется, можно смотреть и смотреть
на эти слова, и мужскую горячую твердь,
зажатую в них - со слепым и упрямым движеньем...
он делает это, не зная, что будет храним,
он все забывает, но ты повторяешь за ним,
зеркально краснея и пряча свои отраженья...

тем временем он говорит. ты умеешь молчать,
и спрашивать точные мелочи о мелочах,
и все принимать, и наверное, больше, чем надо,
пока эти стайки "я понял теперь, почему..."
проносятся мимо тебя в сигаретном дыму.
ты держишь его на крючке напряженного взгляда,

и сердце разбито на восемь неравных частей,
семь сразу отправятся в топку грядущих страстей,
одна будет долго хранить очертанья осколка...
он дышит в плечо. ты не знаешь длиннее минут,
и воздух разрежен, и в нем невозможно вздохнуть,
как будто в трахее застряла тупая иголка,

но утро расставит тебя и других по местам,
и жизнь будет так же крутить свой стриптиз у шеста,
хмельно, разудало, бисируя снова и снова,
пока не напьется твоей наготой темнота...
он знает, что ты - это ты. но что ты - это та,
останется вечно за кадром. вне круга. без слова.

хххххххххххххххххххх

как будто бы живу как девочка на шаре
как кролик в рукаве как бабочка в руке
самой себе живу тебе живу мешаю
болтаться на чужом блистающем крючке

ты одинок и горд ты удаленный остров
ты рвешься от меня в привычную тюрьму
а я тебя люблю так низачем и просто
так хорошо и так ненужно никому

как будто в этом есть перепечатка смысла
откуда-то из недр заброшенной сети
а хочется обнять а я считаю числа
и ухожу и все и господи прости