Литературный Клуб Привет, Гость!       // Объявления  
Логин:   Пароль:   
— Входить автоматически; — Отключить проверку по IP; — Спрятаться
Знание есть сила, но только в том единственном смысле, когда и сила тоже ведёт к знанию.
Прокл
YakovBorodin   / как есть
Похождения Бородина в дурке
недописанное.
никогда не будет дописанным, потому чт..
Жил он в дурке, а был при этом голубоглазый блондин с загадочным прошлым – Яков Бородин. Его соседом по коридору был некий Симьон Остапович Похлебалкин, более известный всем жителям дома презрения, как Иисус, глупые песни по ночам поющий. Почему именно по ночам – известно не было, а почему песни глупые, как говаривал сам Иисус «тупизм – это спасение человечества, ибо тупизм – лучший изобретенный человечеством медиум общения».
Было много разных теорий, как именно Яков Бородин попал в дурку, но все они были немыслимы, ярки и весьма не бесспорны. А тому, что стояло в его личном деле, никто не верил. Вообще обитатели дома презрения никогда не верят тому, что написано в личном деле. Слушая песни Иисуса по ночам, Яков Бородин начал спать днем и читать Канта, Кьеркегора, Хокинса и Пелевина с Кастанедой. Все их мысли разорвали Якову мозг на части и он подумал, что кто-то из шести имен в его комнате – явный дурак. Бородин решил, что, скорее всего, это именно он. А еще, этот самый Яков Бородин, начал подолгу смотреть на дерево за окном, много курить и думать о разных там измерениях. От этого Бородину становилось тоскливо, он водил пальцем по стеклу и пил стакан водки залпом – по инь – не закусывая. В одну холодную сырую ночь, когда все сшедшие с реальности мирно спали под действием снотворного, Яков Бородин напросился с водкой в гости к одинокому Иисусу. Это был мужчина без определенного возраста с белой бородой, в подтяжках на пижамных штанах в клеточку, и вообще он напоминал европейского Санта Клауса.
- Иисус, - вопрошал его Яков Бородин, - а почему тебе не спится?
- А почему ты решил, что я не сплю? – Удивленно задал встречный вопрос Иисус, не прекратив, однако, теребить старенькую измученную гитарку.
Этот вопрос заставил Бородина задуматься. В его действительности он частенько не мог с точностью сказать, в каком состоянии находится, однако брал за должное, что есть сон, а есть явь. В яви люди говорят предсказуемо, а во сне – нет. Во сне говорят, более того, даже и не всегда люди.
- Тогда кто кому снится? – Почесал небритый подбородок Бородин, аккуратно и любовно устанавливая пузырь с красной этикеткой на прикроватную тумбу Иисуса.
- А почему ты решил, что мы друг другу снимся? – Крякнул Иисус, протирая два пластиковых стаканчика своей футболкой.
Пока Яков размышлял над этим вопросом, Иисус налил в стаканчики водки, достал из ящичка лимон и выдавил в водку.
- Значит, мы снимся кому-то другому? – Опять спросил Бородин, залпом проглотив содержимое стаканчика, чувствуя, как в его голове начинают ворочаться и плыть мысли. Иисус налил еще, молча и торжественно. Глаза его, полные слезливой святости, наблюдали теперь заросшее лицо когда-то смуглого, а теперь какого-то помятого Якова.
- Почему? – Усмехнулся Иисус. – Почему ты спрашиваешь такой глупый вопрос? «А почему тебе не спится?»…
- Ну…говно вопрос, вообще, - кивнул Яков, решив, что пора остановить это перекатывание вопросов.
- Я не сплю, Бородин, - склонил бородатую голову набок Иисус, - потому, что ночью это делать спокойнее. Это было первое изречение Иисуса.
Иисус опять выпил, Яков как-то машинально повторил его движение и подумал, что, наверное, именно поэтому не спит по ночам и сам Яков. Днем как-то вспоминается, что его мир называется «дурка», и что у каждого где-то в кабинете директора, которого никто и никогда не видел, но почему-то все думали, что это именно ОН, хранится личное дело. Бородин также вспоминал утром, что есть еще в дурке санитары, которые ходят мимо больных и говорят, что им нужно делать, внушая всем, что только они – санитары, нормальные. После третьего стакана водки Иисус больше не был склонен к разговорам и только пел до самого утра. Когда до него дошло, что это уже утро, Иисус бросил гитару под кровать, спрятал пустую бутылку в свой больничный халат и, не попрощавшись, завалился на бок и начал громко храпеть. Бородин вернулся к себе в палату, пьяный и задумчивый. Там он сел на пол рядом с дверью и подумал, что ему хочется больше. Обрывок какой-то иисусовской песенки:
«Приколите планчик жизни под веками, веками, веками
Не путать твердое с мягким!
О чем говорить с человеками,
Спящими сном реальности?...»
Не выходил у Бородина из головы. Он встал и пошел приставать с сонной дежурной, по дороге нацарапав осколком недавно разбитого зеркальца на стене «просните веки!» След был серебряный и рваный и смотрелся очень эклектично на белой стене.

Бородина разбудили два санитара словами «терапия через двадцать минут». Бородин промычал что-то в ответ, встал, сразу закрыл шторы, подумав «это было зверское утро, он услышал чайника свист на плите, приходили какие-то люди, прижимаясь словами к его голове. Они что-то еще прижимали, дружно крича STAT, притворялись, что заботятся о нем и любят, медленно повышая ему жар…» Слова испарились, а голова, как всегда гудела. Гудело также что-то в груди и почему-то болела рука. Бородин взглянул и увидел свежие порезы. Так как он уже давно никого в морду не бил, его они несколько удивили. Потом сразу он вспомнил, как разбил зеркало в комнате Иисуса, под какую-то из его песен. Бородину стало очень стыдно, тем более что теперь он еще вспомнил, как нацарапал что-то рядом со своей дверью и как потом его шлепала папкой дежурная. Он потянулся к сигарете и остаткам холодного вчерашнего кофе. Пока Бородин курил, сложив губы трубочкой и выпуская дым в зарешеченное окно, ему вдруг пришла в голову женщина, с которой он очень часто общался с тех пор, как попал в дурку. Он ее звал кричалкой, потому что она действительно очень громко кричала. Вообще-то, Бородину нравился ее голос и сам факт того, что человек не жалея своих голосовых связок вел беседу из одной дурки в другую, перекрикивая оглушающую серыми зонтиками междурочную уличную реальность и всех назойливо трезвых санитаров. Бородин еще немного о ней подумал, уставившись взглядом в дерево за окном и решил навестить Иисуса, а заодно проверить, как он отнесся к его, бородинскому, вчерашнему дебошу.
Выйдя из палаты, Бородин взглянул на стену, где он вчера что-то нацарапал, но никаких следов своей вчерашней деятельности не нашел. Не решив, радоваться ему или радоваться не ему, Бородин зевнул и заглянул к Иисусу, не стуча. Ему показалось, что на стук Иисус может не ответить и тогда Бородин не захочет заходить куда-то, где ему не ответили. Он предпочитал лучше извиниться за свою впёртость.
Но Иисуса на месте не оказалось. Бородин подумал, что, наверное, без места Иисуса тоже нет. И что, скорее всего, Иисус сейчас в каком-нибудь другом месте. Иисусовская комната, зато, пахла перегаром, носками и дешевыми самокрутками. Факт, что комната Бородина пахла не лучше, но просто он уже привык и не замечал вони в своем собственном пространстве. Напротив тумбочки валялись осколки зеркала и никто их почему-то не заметил. Никто вообще не заметил, что только у Иисуса в палате было зеркало. И тут же Бородин представил, как он расстроился бы, увидев небритого себя, висящего на стене. Потому что, на самом-то деле, кто может поручиться, что на стене – именно Бородин? Тем более что если Бородин уже на стене, кто же тогда стоит напротив стены? И вообще, когда Бородин в последний раз смотрел на себя в зеркало во вменяемом состоянии, зеркало нагло наврало, показав Бородину чью-то чужую реальность с его, Бородина, лицом в ней. Вранье Бородин не переносил, как не переносил обманчивые воздушные шарики, так неожиданно лопающиеся на полпути к небу, особенно часто они это делали, когда к ним были привязаны надежды и даже почти что мечты. Бородин вдруг увидел в осколках зеркала фильм про Сизифа, катящего валун на гору, и его адское разочарование и прострацию, когда этот валун катился обратно, так и не добравшись сизифовыми усилиями до вершины горы. Это действительно обидно, когда почти что добравшись до цели, сама цель разваливается под предлогом твоей неудачи. Ведь это же именно ты тащил валун, именно ты, а не Семён Пердунько, надувал шарик и привязывал к нему какие-то упования и запускал потом это всё в небо. Некого винить, кроме себя одного. Хотя Бородин сам это понимал, но принимать за аксиому не собирался, а шарики все же не переносил. Не переносил и вранья, потому что переносить незыблемое вообще дело пустое и обречено на сизифов успех.