Литературный Клуб Привет, Гость!   С чего оно и к чему оно? - Уют на сайте - дело каждого из нас   Метасообщество Администрация // Объявления  
Логин:   Пароль:   
— Входить автоматически; — Отключить проверку по IP; — Спрятаться
Прибыль и убыль уходят и приходят, весь народ пользуется этим и называет это духом.
Чжоу И
А-др Грог   / Время Своих Войн
Седой 1946
…Разглядывал тяжелую, битую войлоком дверь, с натянутым поверх него старым брезентом, дырки разглядывал, старый плакат – «Все для фронта, все для победы!»… и больше разглядывать было нечего, разве что людей, но люди были одинаково-сумрачные и поступали одинаково – заходили, стряхивали с ног снег, спрашивали очередь, курили и молчали.
- Следующий!
Сеня сообразил, что дождался, перестал подпирать плечом круглую, обшитую металлическим листом печь, большей своей частью замурованную в стену и такую же, как и она, холодную, потянул дверь на себя, пропуская вперед сестру.
С коридора показалось, что сильно натоплено, даже лишку, но начальник, про которого ему говорили, сидел в фуфайке. Нетолстый – Сеня почему-то решил, что будет толстый – голос такой слышался, когда приоткрывали двери. И сразу подумал – хорошо это или плохо? Толстые добрее. Но и не худой. Впалый щеками, узкоскулый, гладковыбритый, пахнущий одеколоном, с городской стрижкой, аккуратными черносмольными волосами. Сеня сел на стул, сестра тут же пристроилась сбоку, Сеня отодвинулся, давая место.
- Она зачем здесь?
- А куда ее? Пусть здесь сидит.
- Пусть в коридор выйдет!
- В коридоре холодно! – настойчиво сказал Сеня.
- Пусть выйдет.
- Тогда и я тоже, - упрямо сказал Сеня – Я потом приеду. Если машину дадут!
- Откуда?
- С Толчеи, там написано, вы сами присылали, - протянул бумагу. - Вязовские мы! А я – Михайлов, - Енисей я! – назвал имя, под которым был записан в метриках, и которое сам едва ли помнил - все «Сеня, да Сенька»…
- Ага! – сказал начальник, и Сене очень не понравилось это «ага», - словно словили на крючок. Начальник встал, прошелся до шкафа, приоткрыл так, чтобы Сене не было видно – что там внутри, достал большой, твердого переплета журнал, зажал подмышкой, закрыл на ключ, который положил в карман, уселся на свое – Сеня обратил внимание, что на стуле у него подушка и удивился. Никогда не видел и даже не слышал, чтобы на подушках сидели.
- Значит, так… Толчея - Михайловы… - начальник разложил журнал и отметил там что-то и посмотрел на Сеню внимательно. - С каждого двора, и с твоего тоже, положено сдать по продналогу четыре дюжины яиц, а это значит сорок восемь штук.
- У меня курей нет.
- У многих нет. Значит, положено купить и сдать.
- С нашего не положено, – удивился Сеня. – Семья погибшего на фронте, я несовершеннолетний, и больше нет никого.
- Написано с каждого жилого двора! – помахал бумажкой начальник.
- Совхоз будет решать, - сказал Сеня.
- Совхоз решит, как мы скажем, - отмахнулся начальник и посмотрел на сестру. - Сколько ей?
- Девять. Катя зовут.
- Ты несовершеннолетний, ей девять. Значит положено ее сдать в детский дом.
- Это с чего это? – ощетинился Сеня.
- Он немца убил! – громко сказала Катя, думая, что это поможет.
- Да? – на секунду удивился начальник. - Ну, и что – я может быть тоже убил!
- Вы не воевали, вы сюда из Ташкента приехали, - сказал Сеня то, что слышал у себя в совхозе.
- Полицая тоже убил! – тут же громко-громко сказала Катя.
Про полицая, это она зря – подумал Сеня, - этот теперь совсем обидится, подумает, что намекают…
- Хамим? Значит так! – рассердился начальник. - Будем решать вопрос с детским домом! Товарищ не понимает!
- Да понимаю я, - сказал Сеня. - Сдам яйца!
- Сиди пока.
Подхватил журнал, быстро вышел, слышно было, как хлопнул дверью соседнего кабинета. Отсутствовал всего пару минут, пришел довольный – Сеня сразу заметил – распирает человека.
- Все ваши в погибших не считаются, а числятся пропавшими без вести!
- Погибли они! – сказал Сеня. – Я знаю!
- Бумаги лучше знают! – сказал начальник, и Сеня понял, что такого не переубедишь, должность такая: тут либо человека под нее подбирают, либо она ломает под себя.
- Ему медаль обещали! – опять сказала Катя. – За немца и полицая!
Начальник отмахнулся.
- Агентом у вас назначили, сейчас посмотрю… Давид Маркович Субботин – он будет ходить по продналогу, собирать и описывать.
- Это Субботу что ли? – скривился Сеня. – Пришлого?
- Пришлых здесь нет! – строго сказал начальник. – Здесь все советские люди!
Как же, советские… Сеня не очень был уверен, что начальник совсем советский, а уж Суббота...
- Свиней держите? Кожу положено сдавать!
- Откуда у нас свиньи! – удивился Сеня. - Свиньи теперь в городе.
- Пошел вон! – сказал начальник, захлопывая журнал и откидываясь назад.
- Я не про это хотел сказать! – заторопился Сеня, сам испугавшись сказанного. – Свиньи теперь только при вас, при комбинате, а у нас, как все немцы повыжрали, так новых не заводили - самим жрать нечего…
- Вон! – коротко сказал начальник.
Сеня вышел, пропуская Катю вперед, придержал, не давая пружинам хлопнуть, прикрыл аккуратно за собой.
- Сердитый? – спросили в очереди.
- Угу! – кивнул Сеня
Снова приоткрыл, просунул белую голову.
- А грачевыми принимаете?
- Что?
- А яйца! – громко напомнил Сеня, думая, что тот плохо слышит. - От грачей!
- Вон!! – прорычал начальник замахиваясь бумагами.
Сеня захлопнул дверь. Постоял, подумал - стоит ли еще спросить про вороньи яйца? - и решил не спрашивать.

2.
- Какой белый! – сказала кладовщица про Сеню. – Словно седой!
Белобрысые среди «вязовских кровушек» не редкость, но Сеня (а если по взрослому, то – Енисей) не родился таким, таким стал - в один из ноябрьских дней взял, да и выинел, словно убитый морозом рогоз - никто не заметил как и почему это произошло.
- Он немца убил! – сказала Катя, и Сеня дал ей тумака.
Вообще-то Сеня добрый, а тумака дает, когда не дело говорит или не к месту.
- Не надо ее бить! – сказала кладовщица.
- Надо! – сказал Сеня. – Кроме меня у нее никого нет.
Дядька-инвалид не сказал ничего, только странно посмотрел на Сеню и вздохнул.
Когда пришли, Катя его не сразу заметила, только когда в углу шевельнулось, увидела на деревянной тележке полчеловека, с перекинутой через шею торбой. Полчеловека это мало, получилось, что он хоть и взрослый, а она, Катя, уже больше его.
- Теперь кору будем принимать, - сказала кладовщица. - Наряд такой спустили. Расценки по ходу определят.
- Зачем кору?
- Кору для обуви, принимать будут вязанками.
- Обувь из нее делать? – удивилась Катя
- Нет, это для чего-то другого, - наморщил лоб брат-Сеня.
А скучающий дядька-инвалид объяснил:
- Дубить будут, квасить, кожи замачивать. Но пока запрос на лозовую.
Катя подумала – как это можно корой красить? – потом вспомнила, как брат Сеня обстругивал ольховую палку, а с нее красились руки, словно кровь.
- Этот наряд, прости Маруся, не для меня!
- Ты мешки латай! – сказала кладовщица инвалиду. – Мешки понадобятся.
- На мешках не заработаешь.
- Только лозовую будете принимать?
- Пока – да. Если много заготовишь, машину пришлем, но стаскать надо в одной место, ближе к дороге.
- Ближе к дороге украдут, - пробурчал Сеня.
- За прошлую сдачу тебе положено… Деньгами возьмешь?
- Нет! – сказал Сеня. – Сечку!
- Мешок свой есть?
Сеня вынул из-за пазухи сложенный мешок, тот что дорогой согревал грудину, и даже не столько сам, как мыслями, что он, Сеня, в нем понесет. Достал веревку – обвязывать.
- Что же к углам не подшил? – спросил инвалид. – Теперь как не вяжи, какая-нибудь дорогой соскользнет.
- Можно по камню внутрь в углы, и вокруг обвязать, - сказал Сеня, который так уже не раз делал. - Я схожу поищу.
- Смерзлось все! – сказал инвалид. – И снег!
- Можно из под дома, там под крыльцом должны быть.
- Не ерунди! – сказал инвалид. – Хозяйка, удружи мальцу пару картофелин.
Кладовщица укоризненно посмотрела на инвалида, но перечить не стала, вышла в складское и принесла две гладкие картофелины. Инвалид загнал в углы и ловко обвязал веревкой.
- Хорошая веревка. Немецкая?
- Немецкая, - подтвердил Сеня.
- Где достал?
- Там нет уже, - честно сказал Сеня.
- Куда тебе?
Сеня сказал, мужчина присвистнул.
- Ты поосторожнее бы у себя гулял, там у вас, я слышал, самые бои были. Подорвешься нахрен!
- Это не у нас, это три километра от нас. Все хорошее уже обобрали. Еще трофейщики обобрали.
- Трофейщики чисто не обирают, - сказал инвалид. – Леная команда.
Посмотрел на Катю.
- Не дотопаешь с ней.
- Я знаю, - сказал Сеня.
- Только сечку? – спросила кладовщица. - Еще что-нибудь?
- Нет, самое дешевое.
- Это больше чем полтора пуда будет, - сказала кладовщица с сомнением.
- Донесу! – уверенно заявил Сеня. – Это донесу.
Обмотал, затянул горловину, подгоняя лямки под размер.
- Машина будет в Луки, я шоферу скажу, чтобы до Рокачино вас подбросил, а дальше сам.
- Спасибо! – с жаром сказал Сеня. – Я вам этой коры больше всех наготовлю!
Когда ждали машину дядька-инвалид спросил тихо.
- Ты правда немца убил?
- Да, - сказал Сеня.
- А мне вот не пришлось, - сказал инвалид. – Меня раньше убили… Но, считай, ты за меня рассчитался.
- За вас он полицая убил, а немца - за нас! - встряла Катька и опять получила тумака, но несильного…

3.
…Сеня не один, у которого в Отечественную погибли все до единого; и те, кто ушел на фронт, и те, кто остались. Повыбило родню ближнюю и дальнюю. Всех повыбило. Мужчин, женщин, погодков и тех, кто младше… А на фронт, кто мог, так все разом и ушли, что по отцовской, то и по материнской – деды, их братья – дядья, включая двоюродных, их сыновья-неженатики…
Неизвестно, кто и как потом писал статистику по «южным псковским», но тех, кто носили родовое звание «вязовские кровушки», включающие в себя длинную цепочку деревень и выселок вдоль реки Великой, ее верховьях, разом набили два эшелона. Так родней тогда и брали, чтобы бок о бок воевали и пристыдили, если кто сплоховал. Погибли в первый же год войны – где? – неизвестно. Не было еще таких войн, чтобы убивало всех. Стали! Гитлеры пришли... Кто-то говорил, «вязовские кровушки» на псковском рубеже постановили больше не отступать, не приказ такой получили, а сами решили – миром своим. Может быть и так. Война слизнула. Оставшихся добрала оккупация, а последние крохи хрущевские дела. И деревни – вся гирлянда их, многоголосая, затейливая – исчезли бесследно, редко где оставив молчать за себя угловые камни...
- А правда, что отец с водяным дружил? – спросила Катя.
- Правда! – сказал Сеня.

…В глухую осень сорок первого пришел Михей. Сеня чувствовал как кто-то по звериному смотрит из-за реки. Вечером специально вышел на кладки с удочкой, стал ждать. Человек переплыл, вцепился в кладки, вылазить не стал. Голый, тощий, должно быть, одежду развесил на том берегу – осмотрительно.
Сеня с трудом признал Михея, который был им каким-то боком родня, если считать по дальним и сводным.
- Ползи к бане, - стараясь не смотреть в его сторону, сказал Сеня. - Там наши, укроют под полом.
- Кто?
- Мы, бабка Стефанида, Макаровна со своими…
- Дети с ней?
- Все шесть.
- Не пойду, - сказал Михей. - Про своего станет спрашивать, а он погиб, голосить начнет.
С Енисеем разговаривал как со взрослым, словно он последний или самый старший остался. Стуча зубами успел рассказать про пересыльный лагерь – там всяких много, но «вязовских кровушек» было только пятеро.
- Мы вчетвером ушли, отец твой, Иван Алексеевич Михайлов, велел кланяться, он не сдюжил, рана у него нехорошая.
- Оставили значит? – глухо спросил Сеня.
- Он так велел. Антонов огонь пошел от бедра.
- Остальные где?
- У Абрацево стреляли по нам, Егориных, Кирю и Павла, сразу насмерть. А дядьку твоего, Алексея Алексеевича, закопал у Новой Ранды, дальше не сдюжил нести.
- Где?
- Там видно. Свежий холмик и ветка воткнута еловая.
- Цела мельница? – зачем-то спросил Сеня, про водяную мельницу на которой когда-то – уже кажется что так давно - работал его отец.
- Нет, порушена, но восстановить можно, - сказал Михей и неловко добавил: - Дядьку твоего перезахоронить бы, я глубоко не смог. Волки раскопают…
- Мне туда не попасть, у нас за уход расстреливают, партизан боятся.
- А что, есть партизаны?
- Наши повывелись, а с Белоруссии заходят. Ты куда теперь?
- Сперва домой.
- Не ходи, там теперь плохие немцы, не по-немецки разговаривают. Дядьку Серафима убили.
- Он же старый совсем!
- Шапку не снял. Гвоздями приколотили. Так велели и похоронить – в шапке и с гвоздями… Автомат дать?
- Откуда у тебя автомат?
- Нашел! – соврал Сеня.
Пришла сестра, Михей поднырнул под кладки.
- Иди домой! – строго сказал Сеня.
- Меня Васька обижает!
- Иди! Скажи, сейчас приду – щелбанов ему надаю.
- И Витька!
- Ему тоже.
- Ты с кем-то разговаривал.
- С водяным! – сказал Сеня. – Иди, не мешай, мы не договорили еще.
- Я посмотреть хочу!
- Только не ори! – предупредил Сеня. – А то получишь от меня.
- Он добрый?
- Добрый.
- За нас?
- Да, за нас.
- Тогда не буду! – пообещала Катя.
- Сейчас выплывет… Не спугни. Хорошо?
- Хорошо.
- И не смотри на него, немцы могут заметить. На поплавок смотри…
Плеснуло.
- На дядю Михея похож, - сказала Катя.
- Молчи! – предупредил Сеня. – Дай мне с ним договорить.
- Молчу, - сказала Катя.
- Моих когда видел? – спросил Михей.
- Давно. Ваши, слышал, работали на Древяной Лучке, потом их куда-то дальше угнали.
- Так значит, - постарев лицом сказал Михей.
- У меня автомат есть, - напомнил Сеня. – И футляр с обоймами. Могу дать.
- Нет, - сказал Михей. - Прибереги. Мне с винтовкой сподручней. Я за такую же расписывался, должен отчитаться. Хлеб есть?
- Сейчас пройдусь – соберем.
- Крючков бы еще и леску.
- Лески нет, я конским волосом. Сейчас от своей намотаю.
Взял щепку, смотал, потом, не возясь, обломил кончик удилища, уронил на кладки.
- Сидор принесу как темно станет, положу в тот куст к воде… Плыви обратно – замерз уже совсем.

- Подожди, - остановил Михей. – Отец ваш, Иван Алексеевич Михайлов, велел кланяться и простить, что так получилось. Еще сказал, что в доме, возле дырника, меж бревен червонец заткнут. Велел взять.
- Как его теперь возьмешь? – растерянно проговорил Сеня. - Немцы, штаб у нас.
- Бывайте! – сказал Михей и нырнул.
- Откуда водяной отца знает? – удивилась Катя.
- Отец мельником работал. Забыла? Дружили они…

4.
- Есть хочется! – в который раз сказала сестра.
- Я помню! – чуточку сердито буркнул Сеня, понимая про что она думает.
Две настоящие картофелины, это тебе не «тошнотики», что получались с той, которую весной после запашки разрешили обобрать на совхозном поле.
Уже дотопали до «немецкого кладбища», куда сносили невыживших раненых от палаток развернутого здесь полевого госпиталя. Здесь не скопом закапывали, как наших, которых собирали с полей, а каждого в отдельной могиле, красивым березовым крестом и надписью.
Мимо этого кладбища теперь ходить страшновато – могилы открыты. Это дядя Давид летом и осенью чудил, то про которого все говорили, что он «порченый» и не поймешь откуда – то ли питерский, то ли ташкентский – хвастал, что работал там во время войны, какую-то бронь имел. За каким лешим оказался здесь, не вернулся туда, откуда родом, но осел – прилепился к хозяйке с уцелевшим двором. Как было принято говорить - ушел в примаки – дело среди мужчин неуважаемое. Ходил сюда рвать золотые зубы. Вот от этого поваленные кресты и раскрытые могилы. Здешние крестов не валят. Катя подумала, что дядя Давид очень смелый, это наверное, страшно у мертвяков зубы рвать. Потому подумала: так им и надо, фашистам! Пусть без зубов лежат!
Здесь Катя совсем притомилась. Хотя снег отсвечивал, дорогу было видно, но дальше не полями идти, а лесом - темно. Сеня сказал скоро луна будет и холодно станет, а пока можно отдохнуть. Место открытое, никто незаметно подойти не сможет. Катя подумала – если только из могилы, и поругала себя – мертвяки не ходят, мертвых она видела своих и чужих, и ни один не пытался обидеть. И потом, это наша земля, чужие должны бы лежать тихо, это чужим у нас страшно лежать.
Сеня наладил костер, нарвал коры с крестов, принес те, которые повалились. Стало светло, и печь в тот бок, которым поворачиваешься. Кресты, подумала Катя, горят лучше, чем любые дрова, даже если они и не такие, не березовые. Почему так? Сеня принес еще. Катя стала громко читать имена, немецкое она читала даже уверенней, чем Сеня. На одном по буквам разобрала: Курт и попросила – не жги!
- Это не тот Курт! - сказал Сеня, но все равно отложил, потом отошел в сторону, воткнул и навалившись всем телом, стал с ожесточением вкручивать. – Весной все равно оттает и повалится! – заругался Сеня, чему-то злясь.
Про Курта, который не раз, с каким-то грустным убеждением говорил - «Я не немец, я – австриец!» - вспоминать было странно-печально. То же самое Курт говорил, когда помогал выносить вещи, а потом поджигал их дом, но здесь он уже прибавлял, что придет немец, увидит, что Курт дом не сжег, сделает ему, Курту, пух-пух-пух! Курт говорил смешно, Катю это всякий раз веселило, но только не тогда, когда он жег их дом. Пусть даже и не жили они в нем давно – немцы его сразу заняли, как пришли – хороший дом, братья Михайловы рубили, не кто-нибудь. Себе рубили! Тем, кого выгнали, разрешили приютиться в старой бане у реки: Макаровна со своими шестью детьми, баба Стефания, Катя с Сеней и еще одна женщина с сыном, что отстала с эвакуируемыми - его потом на глазах у Кати и убили. Но тогда не Курт на работу возил, а другой…
Сеня скинул фуфайку, заголил руку до плеча, опустил в сечку, радуясь, что ее так много, нащупал картофелину, осторожно вынул, дал держать Кате, стал щупать вторую… Катя прижала картофелину к щеке.
- Гладкая!
- У нас сорт другой. С нашей толку больше! Лучшего сохранения! – сказал Сеня и запнулся.
Картошку свою недохранили. Катя вспомнила, как солдаты раскрыли картофельную яму, а Сеня пришел ругаться на них. И сказали друг другу много обидных слов. И как посерел лицом, когда его обозвали – «фашистский выкормыш». И сказать на это было ничего нельзя, потому что немцы кормили тех, кто работал, а кто не работал, те умирали. И не сказать им, что немца убил, потому как они сами каждый день убивают, и их самих, быть может, убьют, а Сеню уже нет… Сеня не пошел к командирам жаловаться, а солдаты вернули часть картошки.
Сеня сдвинул костер в сторону, а в жар пихнул картохи и присыпал…
Катя вспомнила как жарили кротов и сглотила слюну. Кроты вкусные. Жарили их на палочках. Сеня ловил много – сдавал шкурки. По всякому ловил, и проволочными витыми капканами – сам понаделал из стальной проволоки, и даже руками. Катю тоже научил – надо сидеть тихо и ждать, когда крот холм свой зашевелит, тогда сразу же ход перекрывать, нору – ее видно, вздутая она, потом быстро раскапывать… Кроты на вкус одинаковые, а шкурки разные. С подпалинами не хотели брать вовсе. С подпалинами считались браком, как линялые. Брат Сеня уговаривал, чтобы взяли по другой цене, но так и не уговорил. Баба Стефания из выбраковышей сшила душегрейку, ту самую, которая сейчас у Кати под пальто поддета.
- Проживем! – в который раз говорил Сеня-брат, и Катя понимала что проживут, но есть хотелось все время. Себе удивлялась, Сеня-брат ел не больше ее, а был большим – ему, наверное, больше надо? Или нет – поскольку уже вырос? Не замечая, что Сеня до взрослых еще не дотянулся. Иногда пугала сама себя, что внутри червяк завелся. Сеня-брат глистов вывел чернобыльник заваривая Катя сама видела, как вышли, и Сеня сказал, что глист большим может быть – во весь желудок, и чтобы всегда руки мыла, они с грязных рук заводятся. Катя скребла руки с песком и золой, ее и для мыльной воды разводили, этим же отскребали, мыли посуду… Руки были в цыпках и поверх потрескались, было очень больно. Сеня опять ругался, чтобы не забывала вытирать насухо и часто не мочила. Мазал маслом, но не тем, которое можно есть…
У Сени тяжелые немецкие ботинки, Катя не спрашивала откуда. Может быть оттуда, откуда все. Ходил по лесу и окопам, собирал всякое и сволакивал в одно место за рекой, потом сортировал и перепрятывал. Сейчас в лес ходить можно было. За это больше не расстреливали. А раз очень-очень повезло… Ту бочку Сеня два дня катил. Теперь она в огороде была врыта, сверху крышка, гнилухи и всякий мусор. Леня иногда открывал, ковырял там веслом-обломышем, выворачивал кусок машинного масла в котелок и носил на обмен. Катя к ближним окопам тоже с ним ходила, помогала патроны собирать которые россыпью, и блиндажах раскапывать, ко всему, кроме патронов, другому Сеня ей запрещал прикасаться – велел его звать, случалось хвалил. Все, что собирали, густо мазал маслом, складывал в снарядные ящики, иногда еще обматывал поверх тряпками и опять мазал маслом. Говорил – пригодится! Хотя бы для охоты!
Катя несколько раз видела как убивают. А один раз сама помогала. Выкрикнула по-немецки одно нехорошее слово, немец повернулся, а Сеня, который на корточках рядом сидел – червяков немцу насаживал, тыркнул его ножом в шею, который под кладками был зажат, и потом стал тыркать везде, даже когда тот с кладок стал сползать все тыркал и тыркал. От немца крови было много больше – все кладки залило. Питаются лучше, либо Сеня неправильно его убил… Потом мама Аладика подбежала помогать кладки мыть от крови, а немец, как упал, так по воде и уплыл, но неживой.
Неизвестно, что другие немцы подумали – искали долго, но не нашли. Если бы в деревне кто-нибудь из взрослых мужчин был, может быть и расстреляли, но на женщин и детей думать не стали, хотя автомат пропал и ботинки тоже. Подумали, что он в другую деревню ушел, он иногда уходил, а партизан здесь не было, хотя Катя видела партизан, одна такая к ним заходила, хлеба спрашивала, а тут немцы стали к бане спускаться, так она фуфайку бросила, стала на нее и давай стирать уже замоченное. А по шее вши ползут! Катя подумала – увидят, что вши, сразу догадаются, что партизанка, и всех тогда расстреляют, но немцы не зашли, они купаться спускались. Потом Сеня и полицая убил, но так, что подумали на другого полицая. Катя опять это видела, хотя Сеня не знал, что она видела, и видела как невиноватого полицая забирают, и как он трясется, совсем как Аладик, когда его расстреливали, и подумала, когда ее убивать будут, тоже так будет, но когда Сеню будут убивать – он трястись не будет ни за что!..
Сеня выкатил картохи. Катя зажала свою рукавами, наклонилась и стала нюхать, вбирая в себя сытое тепло. Сеня у своей выел середину и отдал половину ломкой, пачкающейся кожуры. В кожуре самая сытость. Потом Катя взялась за свою…
Аладик с братом Сеней воровали мешки – бабы распускали их на носки, Катя сама в таких носках ходила. Звали его не Аладик, и даже не Владик – Катя слышала, как мать его звала по другому и разговаривала на незнакомом языке, но всем, к месту и не к месту, говорила, что зовут Владиком. И Аладик это подтверждал, угрюмо кивая.
В тот день Катя сама слышала, как Сеня сказал, что сегодня не надо – сегодня не Карл, а другой, но Аладик рассмеялся, а когда отъехали, подполз на карачках к заднему борту и бросил в сторону скатанный мешок. Машину остановили, слышала, как немец орал шоферу, потом всех заставил вылезти, так же всех повел к мешку – поднял, стал тыкать в лица и спрашивать – кто? Никто на Аладика не показал, но тот затрясся и сразу стало понятно – кто. Отвел в сторону, отошел на два шага и расстрочил из автомата. Катя видела как с груди словно камнями пыль выбило, а потом Аладик упал, а потом закричали, запричитали, а немец повел автоматом в их сторону, и все замолчали… А Катя закрыла глаза и больше ничего не видела, и открыла, только когда приехали. Сеня больше мешки не воровал, но убил немца. Правда, другого, этого офицеры куда-то перевели… Убил на кладках, когда тот рыбу ловил, а мама Аладика помогала кровь отмывать.
А потом фронт пришел, всех стали угонять, а Сеня сделал так, чтобы санки их, на которых Катя сидела с вещами, не скользили совсем, и от больших саней их отцепил, будто они сами. И следом тянул изо всех сил – все видели – как старается, даже плакал, показывал, что боится отстать. Даже немец соскочил, взялся помогать, потом плюнул, махнул рукой и побежал догонять…
Тех кого угнали, ждали в 45-ом и 46-ом – не вернулись никто. - Может, под бомбежку попали, - в очередной раз говорил кто-то, а Катя всякий раз перед сном тихонько плакала, но так, чтобы Сеня не услышал – он очень не любил, когда она плакала.
Катя картоху съела и согрелась больше чем от костра, осоловела, стала клевать носом. Сеня надавал тумаков под бока – идти надо! Катя заплакала. Брат-Сеня рассердился, но пообещал, как вернутся, запечь сладкого. Сознался, что лук закопал в снег. Печеный лук, если до того хорошо замороженный, очень сладкий. А тут еще и сечку можно запарить.
- Теперь на плече придется нести, - сказал Сеня, глядя на мешок.
- Я помогу! – сказала Катя, веря, что действительно поможет.
- Ничего, - сказал Сеня. - Недалеко теперь…
сентябрь 2008
Африка
©  А-др Грог
Объём: 0.6 а.л.    Опубликовано: 08 11 2008    Рейтинг: 10.16    Просмотров: 2201    Голосов: 4    Раздел: Рассказы
  Цикл:
Время Своих Войн
«Ножи Петьки-Казака»  
  Рекомендации: captain   Клубная оценка: Нет оценки
    Доминанта: Метасообщество Библиотека (Пространство для публикации произведений любого уровня, не предназначаемых автором для формального критического разбора.)
Добавить отзыв
captain11-11-2008 11:58 №1
captain
Автор
Группа: Passive
Вот товарищу Философу местному бы это почитать, любящему трогательные вирши про немчуру кропать, подневольно исгинувшую в чужих землях. Эх, страна у нас - гиблое место и для своих и для чужих:) Великолепно выписанный мрачняк. Более мрачным мне показалось только начало "Иванова детства".
Сойдя вниз к капитану, так как мне нужно было с ним поговорить, я имел несчастье застать его как раз в ту минуту, когда он торопливо откупоривал бутылку.
Мария Гринберг12-11-2008 08:50 №2
Мария Гринберг
Автор
Группа: Passive
Да, скупое и потрясающе реалистичное повествование. Как и не кончалась для них война, чего не заграбили немцы, родная власть доберёт.
А как иначе, за счёт кого ж восстанавливать, строить, готовиться к новой войне - всё тот же, казавшийся неисчерпаемым источник, русская деревня.
Но вот, на мой взгляд, неким диссонансом при такой правдивости рассказа звучит описание подвигов героя - вот так просто взять и заколоть немца, и никому ничего за это не было, как же можно подумать на женщин и детей?
В той же Псковской области, в Красухе, помнится, было несколько по другому, и подумали, и исполнили...
И как легко, оказывается, было избежать угона - просто подпортить санки, и конвоир, помогающий их тянуть, вместо того чтобы пристрелить на месте отстающих, прочим в назидание?
Впрочем, всякое, конечно, случалось, война многолика.
И ещё несколько споткнуло - Курт помогает выносить из дома вещи, прежде чем поджечь его. А строчкой ниже - они уже давно не жили в доме, там был штаб, так чьи же вещи они выносили?
Не сердитесь на моё брюзжание, просто замечательный рассказ хочется видеть ещё лучшим!
А-др Грог12-11-2008 13:28 №3
А-др Грог
Уснувший
Группа: Passive
Здравствуйте, Мария, Жемчужная и Доктор Зло!

Извините, отвечу всем разом.
Не хотелось говорить, это как бы принижает уровень автора – получается, словно списал с натуры, а не сочинил сам, но рассказ в высшей степени документальный. Имеет прототипы.

Расстрел мальчишки из отставших эвакуированных (в нашей деревне все знали, что евреи – слова никто не сказал), все произошло как я описываю – все один в один, убит немцем, сидящем в кабине (везли на работы) за сброшенный из кузова пустой мешок. Мать его ушла, когда пришли наши, звала его Владик (у нас звали Аладиком). Эпизод с замыванием крови на кладках, так, как мне рассказывали. Почему-то на это больше упирали, на такие детали. Автомат хорошо помню – я им долго игрался, потом бабушка закопала где-то на огороде. Еще был интересный, должно быть немецкий нож, на рукояти голова, в одном из глаз камушек. Нож у меня проходит описанием в некоторых рассказах.

Кровь из ран не брызжет, когда попадает пуля, уверяю – это только в кино. На выходе, случается, особенно если в бушлате или фуфайке, рвет выбрасывает клочья ваты. Словно выбивает пыль из человека.

Про две картофелины - все это путешествие (горящие кресты, вскрытые «дядей Давидом» могилы, Курта – все один в один)
Курт жег наш дом, при этом убеждал, что не виноват, что он австриец, а не немец. Помогал выносит вещи – это достоверно. Бабушкину перину, кстати, спасли (потом долго служила) – тогда хватали, все что, что могли схватить. Выбрасывали на снег – вплоть до ухватов, посуды, котелков. Немцы стояли наездами, но дом запрещено было занимать. В бане жило четыре семьи, не всех указал.
С санками дядя Юра (прототип Седого), что отцепил от воза – описание тоже один в один, полозья он засмолил заранее, чтобы не скользили, немец с воза спрыгнул, бросился помогать, но не осилил, испугался отстать сам. Угоняли тогда всех.
Расстреливали ли отставших? Про такое не слышал. А тут, тем более дети, не военнопленные. Дорога петляет, некоторые убегали. На сжигании деревень работали инвалидные команды, если можно так назвать, немцы в возрасте – хозяйственники. В возрасте редко злыми были, злоба и крайности это большей частью от молодости. Да и вообще немцы разные были. Вот того, кто мальчишку расстрелял вместе с шофером (за то, что не остановил) отправили на передовую. Был разбор. Немецкие офицеры сообщили через старосту. Может, и не соврали. Кстати, старосту мир выбрал сам, выбрали хорошего человека, его немцы потом расстреляли.
Кто тогда отстал, когда угоняли, пересидели в лесу несколько дней, когда возвращались, оттепель – дорога первая оттаяла, натырканные в снег мины лежали на земле – все эти детальки в память врезаются навечно. Не стесняюсь расспрашивать, никогда не стеснялся – отсюда достоверность.
Расстрелы не всегда были, даже за серьезное. Бабушку плетьми избили за то, что партизанам хлеб передала, сосед доказал, был за что-то сердит на нее. Интересно, что умер в день, когда пришли наши – мгновенно. То ли инсульт, то ли сердечный приступ, хотя ему простили уже, замирился. У нас вообще принято прощать, о немцах давно плохо не говорили. Вот казаков и прибалтов поминали нехорошо. Прибалтов понятно – они в соседней Белоруссии зверствовали, а когда недалеко от нас перевели, расквартировали, там тоже отличились. Подробностей не знаю. Казаки (так себя называли – а кто на самом деле – черт их знает), какое-то время у нас стояли – не хочу о них. Может быть, потом. Этих до сих пор поминают плохо (хотя особо не зверствовали), но должно быть потому, что немцам это можно, они чужие, а предательство своих, в какой бы мере оно не было – всегда предательство.
Достоверность в деталях, недоступных большинству. Потому отчасти чувствую себя неловко. Словно подглядываю на диктанте в тетрадь, на которой уже все изложено.
Недавно дом подрубал (он у меня от второй половины сороковых, старый уже, да и ставили наспех), кто-то под угол «поршни» подсунул – обувку такую военной и послевоенной поры. Знает ли сегодня кто-нибудь про то, что такое «поршни»? Кусок автомобильной покрышки с подвязками, вроде лаптей или сандалей получается.
Деревня была 46 дворов. После войны восстановили восемь (но уже не все местные), с трудом отстояли (деревню хотели ликвидировать) во времена хрущевских укрупнений. К началу девяностых – пять домов, но только три жилых. Сейчас все заколочены, я живу в своем меж командировками, но летом редко удается. Соседние деревни после войны так и не восстановились – все повыбило. Про «вязовские кровушки» - это не художественный образ, это родовое название. Деревни были староверские.
Можно многое еще порассказать, про подорвавшихся в конце сороковых, когда запахивали поля. На коровах пахали и на себе. Про сына, что вместо отца привез домой его сапоги с костями внутри. Такое тоже было. Может и напишу, если успею.

Продналог яйцами, кожей, сидящий на подушечке начальник, и голый Михей (кстати – из обрусившихся евреев с дер. Абрамцево) – это один в один. Был, бежал из лагеря, донес весточку о погибших (в том числе о моей родне – деде и дядьях), потом ушел, пропал без вести. Сейчас размещу одноименный рассказ о нем. Написал будто остался в живых и вернулся в деревню знахарем-учителем (это уже авторская версия). Тем более, что еще один Михей (тоже ветеран) мне встретился по жизни, и являлся учителем.

Инвалидов с войны очень хорошо помню, все детство прошло с ними. Заодно размещу рассказ «Инвалиды Сашки-Снайпера», он тоже в высшей степени документальный, хотя и художественный. Чтобы не было недоразумений, уверяю – меня зовут вовсе не Александр (Сашка) и уж конечно не Грог – это литературный псевдоним.

Стараюсь писать в поле правды. Хотя за это, случается, упрекают, обвиняя в нарушении табу.
Вот и «дядя Давид» здесь вовсе не выдумка (фамилия изменена – умер недавно) – все один в один - своей властью упивался, случалось в ноги бабы падали, чтобы не отнимал ручную машинку. За глаза называли «порченый мужик», он один такой, сразу было понятно о ком речь идет, еще в 90-е был жив, показывали пальцем, да на старости лет никак не мог избавиться от привычки «стучать». Чем больше наблюдаю людей, тем больше поражает насколько неизменчива бывает порода, и как она передается дальше. Дочка не работала в совхозе ни одного дня ни на дойке, ни на полях, нигде - пристроилась при управлении, в архиве, доучивалась на каких-то курсах. Ходила по бумагам в буквальном смысле слова, бросая их под ноги. Когда начались немецкие выплаты, оформила «дяде Давиду», на войне ни дня не бывавшему, выплаты как побывавшему в концлагере, вдобавок раненому и под что-то там еще - небывалого трудового подвига оказался человек. Старики же не могли добиться справки о стаже работы в совхозе. Нету на вас! Не сохранилось! А иным впрямую тыкала - вот потому тебе баба Настя так, что про меня то-то тогда-то там-то сказала - хлебай теперь! Жена «Д.Д» тоже вошла в азарт, бегала показывала всем старый шрам от нарыва - говорила - это меня немцы ранили, пыталась под это собирать справки у баб. Было уже настолько срамно и дико. что не стерпели, высказались, все вспомнили, и как под немцем зад заголяла и что ее одну отчего-то не сожгли, а когда всех угоняли, не было, в город с полицаями уехала, знала заранее. Порода к породе тянется. В доме грязь, только что змеи не ползают. Воняет, белье замоченное с прошлой недели киснет, баню топят раз в месяц, когда соседи стыдить начинают, что рядом не устоять. Порода! У нас помнят многое, даже что сто лет тому назад делал, - эти тоже не трудились - коробейничали, еще попрошайничать ездили - погорельцев изображали. А «Д.Д.» выплаты немецкие до конца своих дней получал. Помер, словно нарочно, в сортире. Утром обнаружили закоченевшего. Жил бесстыдно, помер постыдно. В гроб уложить, выпрямить не могли, сухожилки резали. На поминки люди не пришли, но алкаши собрались, кончилось тем, что подбили хозяйке глаз. Внуки «дяди Давида» - сыновья «архивницы», долго искали «себя», потом один, а следом и другой съехали - нашли поприще по себе. Устроились надсмотрщиками в тюрьме. Порода сказалась-таки. Жаль не могу проследить вверх, откуда все это тянется, что «дядя Давид» делал до 1946, откуда взялся.

Жаль, что на такой ноте закончил. Память избирательна. Ей не прикажешь.
С уважением,
А-др Грог.
А-др Грог12-11-2008 13:51 №4
А-др Грог
Уснувший
Группа: Passive
Хотел добавить насчет мальчишки – может ли он убить. После командировки в Кампучию (Камбоджу) такой вопрос у меня больше не стоит, там из таких мальчиков целых интернат составили. Общался. Некоторые в 9 лет начали. Местные показывали (даже, так показалось, с какой-то скрытой гордостью) детей. У которых личный счет (убитые взрослые) давно превысил количество пальцев на руках и ногах. Назывались точные цифры – не записал. Не помню. Дети как дети.
Русские дети? Дано ли им? Война всему выучит. Вот справка с последней.

Справка к предоставлению на звание «Герой Советского Союза»:
«Голиков Леонид Александрович, 1926 г.р., разведчик партизанского отряда № 67 В партизанский отряд вступил в марте 1942 года в возрасте 15 лет. Награжден орденом “Красного Знамени” и медалью “За отвагу”. Участвовал в 27 боевых операциях. При налете на гарнизон Апросово в апреле 1942 г. из автомата истребил 18 гитлеровцев, захватил штабные документы. При разгроме гарнизона в деревне Сосницы застрелил 14 немецких солдат. В селении Севера перебил 23 гитлеровца. Всего истребил 78 фашистов, взорвал 2 железнодорожных и 12 шоссейных мостов, сжег продовольственный фуражный склад и два продовольственных склада, подорвал 9 автомашин с боеприпасами. 12 августа (1942) на дороге Псков-Луга, с командиром группы Петровым гранатами уничтожили легковую машину с генерал-майором и адъютант-офицером. Преследуя убегающих, Голиков из автомата убил генерала, взял его документы…»
captain12-11-2008 14:11 №5
captain
Автор
Группа: Passive
Я Вам такую штуку скажу, у меня в голове остаются после Ваших рассказов - образы. Мне кажется, большего от искусства прозы требовать нельзя. А что образы эти исторически, кровно достоверны - Ваша огромная заслуга перед их прототипами. Мой дед вот оставил очень живым языком написанные воспоминания - а я никак не возьмусь с ними что-то сделать, по той же причине: не мое ведь, но какая там ЖИЗНЬ!

Сообщение правил captain, 12-11-2008 14:28
Сойдя вниз к капитану, так как мне нужно было с ним поговорить, я имел несчастье застать его как раз в ту минуту, когда он торопливо откупоривал бутылку.
Холодок12-11-2008 14:24 №6
Холодок
Автор
Группа: Passive
На нашем сайте появился хороший автор. И это радует.
Спасибо за Ваш рассказ, который не оставил равнодушным.
В следующей жизни я ни за что не буду писать чего либо
Мария Гринберг12-11-2008 14:38 №7
Мария Гринберг
Автор
Группа: Passive
Да не в том дело, что мальчишка может убить, я верю.
Не верится, что это так легко сошло, даже и не хватились они своего солдата - подумали, что в другую деревню ушёл, ну и фик с ним...
И убийство полицая, тоже как игра, да ещё и своего они за это расстреляли?
Подробнее бы тут, если уж так и было в самом деле?
Ведь вот, на Ваших рассказах уже собираются учить детей правде о войне - ну и какую правду они узнают?
Убить вражеского солдата - пустяк, а вот украсть пустой мешок - смертельно опасно?
А-др Грог12-11-2008 21:30 №8
А-др Грог
Уснувший
Группа: Passive
Марии:
Насчет этической стороны – позволительно ли такое читать ребенку. Не знаю.
Но думаю, ребенок разберется в разности:
1. Оккупант убивает Подростка за пустой мешок из-под картошки (пусть украденный им)
2. Подросток убивает Оккупанта (пусть даже не того, что убил другого мальчишку)
В глазах того же ребенка второе смотрится как возмездие, как восстановление справедливости, хоть и не в полной степени.
Красть нехорошо, но приемлемо, если это необходимо для выживания. Опасно? Да.
Убивать нехорошо, но это становится справедливым и необходимым по отношению к Оккупанту. Месть по сути своей справедлива – часто она выступает главной движущей силой. К слову, из российского законодательства, если не ошибаюсь, месть изъята, как отягчающее вину обстоятельство.
Насчет реальности историй убийства немца и полицая, думаю, стоит верить. Хотя про это рассказывали с неохоткой. Вообще, заметил, про мелкое рассказывают с удовольствием, а про убийство – словно табу, словно опоганился на всю жизнь. Реальный случай. Это в городе людей на всякий километр очень много и все другу-другу чужие. Деревня, сколько бы их рядом не было – община, и общность свою люди ощущают во время войны. как никогда. Знают, в каком доме беда, а в каком веселье, кого поддержать, что не заметить. Вот скажет престарелая баба Маня, что встретила немца, когда он в Новую Ранду направлялся – кто ей не поверит? «Нет тела – нет дела» - это не милицией выдумано. Полицаи умирали чаще. Опасная профессия, нервная. Пили, дрались между собой. Если потом находили заколотого, а нож возле дома, где дрых обидчик – кто будет сомневаться в том, что произошло? Полицаев и в соседних районах убивали много больше, чем немцев, но это и понятно. В конце войны вешали публично на площадях тех, кто в крови замазался. Партизаны, когда ловили, рвали надвое березками, привязав за ноги. Такое тоже было, что скрывать. Немцев не рвали, но в плену не держали тоже, самим не прокормиться. Им пуля, но чаще нож, патроны жалели.
Одновременно, район (в партизанском отношении) как принято сейчас говорить – считался благополучным, относительно безопасным. Квартировались большей часть не регулярные, а хозяйственники и не на постоянной основе, сменялись, плюс км в 20-ти долгое время был развернут госпиталь. Легкораненых тоже расписывали по деревням. Построений для них не было. Ходили относительно вольно, знали где шнапс можно достать, где землячество, и тому подобное. Окопы возле моего дома до сих пор целы, как и партизанские схроны в лесу.
Мария Гринберг13-11-2008 09:05 №9
Мария Гринберг
Автор
Группа: Passive
Спасибо, А-др Грог!
Ну что ж, теперь всё понятно.
Пойду читать Вас дальше.
Евгений Акуленко14-11-2008 10:28 №10
Евгений Акуленко
Автор
Группа: Passive
Хороший рассказ.
Нынешние поколения, взращенные в тепле и сухости, никогда не нюхали иной жизни. По идее, им (нам) такая тема должна показаться чуждой. Ан нет...

Рассказ правдивый, не надуманный. Это цепляет.
Язык скупым я бы не назвал. Он сух и точен. Профессионально сух и точен, напоминая по стилистике старую немую киноленту.
И проносится рассказ, как обрывок ленты, обрывается без ярко выраженного конца.

Достойно публикации на бумаге.
Если мы видим в вещах смысл, то это не означает, что он там есть!
Добавить отзыв
Логин:
Пароль:

Если Вы не зарегистрированы на сайте, Вы можете оставить анонимный отзыв. Для этого просто оставьте поля, расположенные выше, пустыми и введите число, расположенное ниже:
Код защиты от ботов:   

   
Сейчас на сайте:
 Никого нет
Яндекс цитирования
Обратная связьСсылкиИдея, Сайт © 2004—2014 Алари • Страничка: 0.46 сек / 38 •